Почему мы говорим о пропаганде снижения вреда в контексте борьбы с ВИЧ?

Анна Довбах, ЕАСВ

AIDS2020

Название сессии: Где затерялись наши голоса? ВИЧ адвокация в шумном окружении

Зачем нам нужна адвокация декриминализации и снижения вреда в Евразии для эффективного противодействия ВИЧ? Continue reading “Почему мы говорим о пропаганде снижения вреда в контексте борьбы с ВИЧ?”

«Поддержка, а не наказание»: ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ НА ГОРИЗОНТАХ НАРКОПОЛИТИКИ?

Автор: Элиза Курцевич

В 2017 г. законодатели Литвы решили, что законы, связанные с хранением психоактивных веществ, необходимо ужесточить. И, сделав такой шаг, они превратили «войну против наркотиков» в «войну против людей». Почему это стало войной против населения страны?

Continue reading “«Поддержка, а не наказание»: ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ НА ГОРИЗОНТАХ НАРКОПОЛИТИКИ?”

Когда срочно нужен танк, чтобы… метадон в больницы возить

Автор блога: Оля Беляева, Специалист по адвокации ЕАСВ

Срочно нужен танк. Можно б\у.  Танк нужен, чтобы метадон в больницы возить в Казахстане.  Наркоконтроль требует военизированную охрану при транспортировке лекарства, но государство средств на охрану выделять не собирается и вопрос за 10 лет так и не решился.

Continue reading “Когда срочно нужен танк, чтобы… метадон в больницы возить”

Волшебный браслет

Удары в дверь гостиничного номера и крик: “Она умирает!!” застали меня в ванной. Только пять минут назад зашла в номер, скинула обувь, верхнюю одежду и … вылетела, не теряя ни секунды с налоксоном.

Он теперь всегда со мной, с той памятной встречи в Шотландии.  

Глазго. Июль, 2018 год. Мой 45 день рождения. «Ты знаешь, что у нас серьёзная проблема с передозировками?» – почти первые слова, которые прозвучали от Стивена, друга и соратника с Европейской сети людей, употребляющих наркотики. Я кивнула, и мысль будничная проскочила: «У нас, в Вильнюсе, в страшные месяцы до 12 человек находили мёртвыми. Под видом героина людям продают смесь морфина, метадона и добавляют фентанил».   

А Стивен, глядя на меня внимательно, продолжил: «Здорово, что страна предложила людям ОЗТ (метадон, бупренорфин), но все знают, ЕЩЕ БОЛЬШЕ должно быть сделано. Людям нужен простой доступ и правильно рассчитанные дозы. В сентябре 2019 года начнется небольшая программа «Терапия с помощью героина». И случиcь так, что будет развиваться, со временем изменит множество жизней к лучшему. Она спасет их.» – Стивен держал в руке продолговатую, узкую, жёлтую коробочку. «Готова взять с собой?»  Я узнала ее: когда-то на конференции показывали, удобная, стильная, внутри налоксон. «Конечно!» – сказала я, и взяла коробочку. «Тогда надевай браслет на руку. Люди будут знать, что у тебя есть налоксон, если вдруг тебя найду в состоянии передозировки. Тебе смогут помочь, и ты сможешь помочь».  Стивен смотрел на меня внимательно, долго вглядываясь в моё решение: действительного ли готова?

Я надела браслет, нашла место для налоксона в набедренной сумке, где уже были кошелёк, телефон, чётки, и спокойно работала три дня на встречах по реагированию на передозировки.

 Одна из встреч была по теме 48 часов после тюрьмы, во время которой дискутировали с экспертами от команды теоретиков, что надо делать сначала: инъекции налоксона и потом качать или сразу качать, а потом налоксон? Логика мне подсказывала, что надо сначала уколоть налоксон и он поможет уже качать. «Вопрос жизни, дабы удостовериться в правильности ответа. Буду в Украине, надо к Василию Васильевичу ехать, он врач реанимации в Днепре. Меня спасал не раз, верю ему. Точно скажет, как правильно. И научит.» – Подумала я, собираясь в штаб ЕАСВ, в Вильнюсе.

Вокзал. Подарок Стивена и Николь на день рождение – шотландский шарф в красно-зелёную клетку, согревал плечи. Слушая звуки сердец друг друга, обнялись возле вагона.  Устроившись в кресле с книгой, словила себя на том, что мой взгляд постоянно останавливался на жёлтом браслете.  Стук колёс поезда и мерное покачивание в тишине вежливых соседей – хорошая возможность подумать о том, почему же так случилось: 30 лет употребления опиатов, а осознанно налоксон как часть основных вещей, которые всегда с собой, появился только три дня назад.

Почему так? При ежедневном употреблении опиатов, правильно приготовленных с хорошим качеством исходного материала, передозировки в нашей компании случались редко. Обычно после принудительных «лечений». Года с 2005, реакция на передозировку в Днепре (Украина) слышна такая: «Повезло». Конечно, в машине, в мобильной амбулатории и у аутричеров с 2003 года всегда был налоксон в ампулах. Но вот так, с браслетом, на котором ясно написано «У меня с собой налоксон» –  впервые в моей жизни. Мы всегда старались не брать ампулы с налоксоном с собой, чтобы полиция из-за него не начала свои схемы раскачивать: «Ага, налоксон, значит, наркоманка!». И дальше, по сценарию: обезжирить и отпустить до времени. Или перевернуть жизнь человека и семьи, запустив под каток показателей «раскрываемости преступлений». Незаметно, ненавязчиво браслет начал повышать мою осознанность о передозировках.  Он стал частью меня, снимаю его только во время практики айкидо. Остальное время браслет на руке и значит, налоксон – в сумке, а сумка на поясе.

 Именно подход «налоксон под руками всегда» тогда в гостинице спас жизнь: бегом три этажа, через 40 секунд с момента ударов в дверь моего номера, налоксон уже работал в организме человека и помог нам сохранить живой родную душу. Мы качали, дышали, обливали и командой два человека + налоксон = откачали. Помолились за Стивена и Николь. Осознала: у меня нет ясных навыков откачивания, практических, которые на автомате работают. А надпись на браслете «Есть налоксон с собой» обязывает 100% знать, что надо делать. И у меня остался нерешённым вопрос: что сначала – налоксон или качать? В Днепр я ехала ещё не скоро, а вопрос актуальней не придумаешь. Пригласили в офис ЕАСВ практика врача – реанимации, поделиться опытом и научить, как правильно действовать.

«После смерти узкий зрачок может быть только у людей, которые умерли от передозировки опиатами. Может ещё при мозговых кровоизлияниях, но там один зрачок стягивается, а другой остаётся широкий.» – Рассказывает врач реанимации Вильнюса. Вот так оказывается просто собрать данные, чтобы увидеть, сколько реально людей умирает от передозировки опиатами, кто эти люди, их родные и что надо срочно делать. А делать надо вот что:

Первое действие – 70% людей умирает от невозможности дышать. В бессознательном состоянии корень языка опускается, и закрывает дыхательные пути.  Что надо сделать: руку на лоб, немного откинуть голову и опустить челюсть. Часто сразу слышен глубокий вдох.  Есть три точки определить дыхательные пути: глаз, ухо рядом со ртом и смотреть на грудную клетку. Глазом всегда почувствуете движение воздуха, ухом – услышать и по грудной клетке можно увидеть. Человек вдыхает 14-16 раз в минуту. Ждём 10-15 секунд – услышали – захрипел, почувствовали или увидели движение грудной клетки.

Второе – надуть лёгкие кислородом. «Если ампутированную руку или палец пришивают через три часа, то клетка мозга, не получив в течение 4-х минут кислород, умирает необратимо». Мы вдыхаем 21 % кислорода, выдыхаем – 17%. Поэтому сразу: зажимаем нос и вдыхаем человеку два спокойных выдоха. Этого кислорода достаточно, чтобы сохранить жизнь мозга и у нас есть 4 минуты для инъекции налоксона и искусственного дыхания.

Третье – уколоть налоксон внутримышечно.

Четвёртое – искусственное дыхание 30 нажатий и полных отпусков, по 4-6 сантиметров глубиной и дышим. Практическое занятие от доктора реанимации.

…Лето 2019 года. «Спасибо, Стивен. Девчонки-наркофеминистки и твой налоксон спас жизнь моей подруге. И браслет оказался волшебным. Сработал на осознание необходимости наработать навыки помощи при различных вариантах передозировки» – мы обнялись тепло, длинно, встретившись на Международной конференции снижения вреда в Порто. 

Ещё я поняла, что осознанность – это личная ответственность в действии. Не могут люди в наших странах безопасно носить налоксон, проблемы могут быть от полиции. В этих условиях талантливые Сергей Бессонов и Дима Швец придумали как самим мастерить коробочки и паковать наборы, удобные для бардачка в машине, или дома хранить. Есть даже «акцизная лента», чтобы запечатанным держать коробочку до экстренного случая. Делают для людей, с душой и пониманием: стильные, удобные по размеру, и в руках приятно держать. Коробочки, делают в социальном общежитии в Общественном Фонде «Ранар», в Кыргызстане.

Переданная из рук в руки в Шотландии жёлтая коробочка уже обновила запас налоксона и пополняется другими полезными средствами. Последнее приобретение, подруга положила таблеточки, которые помогают в случае передозировки МДМА.  И в центре – шприц с налоксоном. 

И если вдруг нужна помощь, я готова.

«90% удачных реанимаций – это когда кто-то что-то делал.» – Доктор скорой помощи.

 30-31 Августа 2019.

Кестутис Буткус: “Самым важным для меня является не решение литовского суда или Европейского суда по правам человека, а то, что после моего дела был принят закон о предоставлении ОЗТ в местах лишения свободы Литвы. Вот это настоящая победа. Наш общий “адвокационный локомотив”.

ЕАСВ представляет цикл бесед с людьми, чьи имена и роль в снижении вреда хорошо известны в регионе Центральной и Восточной Европы и Центральной Азии, и за его пределами. Они будут делиться с нами самым ценным – своим опытом, мыслями, воспоминаниями.

Кестутис Буткус — известный активист, один из первых от сообщества людей, употребляющих наркотики в Литве. 8 лет тому назад его право на здоровье было нарушено при отказе предоставить доступ к опиоидной заместительной терапии (ОЗТ) в исправительном учреждении (на тот момент, Литва оставалось одной из немногих стран ЕС, где ОЗТ была недоступна для заключенных). Кестутис выбрал путь борьбы против системы и скорее, не благодаря, а вопреки, стал одним из немногих (увы), кому удалось повлиять на букву закона. С 2018 года, опиоидная заместительная терапия была внедрена по закону в тюрьмах Литвы, но надо помнить – это только начало долгого пути*

– При каких обстоятельствах тебя задержала полиция в 2011 году?

– Восемь лет назад меня случайно “приняли” – в машине нашли пару грамм марихуаны. На тот момент  у меня было несколько непогашенных штрафов и судья решила дать сорок пять суток ареста, чтобы я на полную осознал свое преступление. “Пусть полежит и подумает”, – сказала она. На суде я упомянул о метадоновой программе, т.к. на тот момент уже десять лет беспрерывно был на заместительной терапии. Реакция судьи была: “Это не наша компетенция”.

– Сильно. Ты был согласен с таким решением властей?

– Я подал апелляцию, но готовил ее человек без юридической лицензии (ранее можно было и без нее) и меня объявили в розыск. Я ничего об этом не знал. И в один день, когда пришел за паспортом в миграционную службу, меня сначала закрыли в комнате, потом приехал конвой и увез. Сначала в КПЗ, потом в Лукишки (тюрьма в Вильнюсе – прим. ЕАСВ). Все это время мне никто ничего толком не объяснял. Я начал писать письма – за что? Ответа не было. Только потом я выяснил, что это те самые сорок пять суток ареста. А апелляцию мою никто не читал, даже не приняли к рассмотрению. Решение суда пришло в действие, а значит, я должен быть в тюрьме.

В первый день заключения был обход врачей, и я спросил о наличии метадона. Врач, по фамилии Менделевич, сказал: “Вам будет очень трудно – программы у нас здесь нет. Я могу вас только перевести в тюремную больницу, но там все то же самое, разве что камера просторнее и курить запрещено. А метадон все равно не получите, могу назначить только “тараканов”.

– Что это?

– “Тараканами” мы называем легкие психотропные вещества. Их выписывают всем поголовно, чтобы люди могли выдержать тюремное заключение, но к заместительной терапии они никакого отношения не имеют. Я начал писать обращения, просьбы, но ни на одну не откликнулись.

– Хорошо помнишь условия заключения?

– Лукишки – старинная тюрьма, строилась еще в XIX веке. В то время она считалась в Российской империи (на тот момент Литва была частью империи – прим. ЕАСВ) одной из самых прогрессивных, а сейчас ни одному стандарту подобных учреждений в Европейском Союзе не отвечает. Камеры маленькие, на четверых, там же стол, умывальник, туалет. Ограничение свободы – сам по себе страшный факт, а в тех условиях просто неописуемо. Первые восемь суток были ужасными. Я не спал, у меня началась клаустрофобия, хотя никогда в жизни не было. В такие моменты спасали только видимый кусочек неба и крыши домов через решетку. Да еще повезло, что в камере нас было только двое, а не четверо (мой сосед, кстати, тоже был из сообщества, но к тому времени уже “переломался”).

– Ты все время своего срока оставался в Лукишках?

– После восьми суток меня перевели в другую тюрьму – Провинишки (80 км от Вильнюса – прим.ЕАСВ). Там я тоже сразу сказал, что на заместительной терапии. Ответ их доктора был: “На счет своей зависимости можете не жаловаться. Это распущенность, а не болезнь.” Я все понял… Сказал: “Ничего не надо. Выпишите только аспирин, чтобы кровь разжижать” (у меня поставлен клапан). Выдали, и снова прописали “тараканы”. Здесь меня на четырнадцать суток оставили в одноместной камере. Один на один, с приступами бессонницы…

– Кто-то знал, что ты находишься в тюрьме, без метадона? К тебе пускали посетителей?

– В Провинишках ко мне впервые пустили адвоката – бывшая жена связалась с Эмилисом Субатой (Д-р Эмилис Субата, директор Вильнюсского центра болезней зависимости – прим.ЕАСВ), а он с Коалицией “Могу жить” (Galyu gyventi), членом которой я был. Им и удалось нанять защиту. Тогда мы подумали, вдруг этот случай сможет стать локомотивом для продвижения ОЗТ в тюрьмах Литвы. Поскольку на тот момент, уже более десяти лет гражданское общество вело безуспешный диалог об этом с тюремным департаментом Министерства юстиции.

– Какие были действия адвоката?

– Он подготовил прошение руководству тюрьмы на предмет выдачи мне метадона и предоставить ответ в письменной форме. В результате, ко мне пришел… психиатр! (Интересно, что только тогда я узнал, что оказывается, в тюрьме есть и такой человек). Начал объясняться. Я попросил: “Не говорите, предоставьте письмо”. Вот именно оно и стало “катализатором” всего процесса. Когда меня выпустили спустя сорок пять суток, правозащитники Коалиции посмотрели этот ответ и засвидетельствовали, что он может служить поводом передачи дела в суд, и что у нас есть шанс добиться изменений в системе в целом. Но что касается моего состояния… Выйдя из заключения, я не мог вернуться в программу еще год. Думал, что “переломался” и выдержу, но ошибся. Часто уезжал из города к друзьям, в лес – не хотел, чтобы дочка (она тогда была еще подростком) видела, что с папой происходит.

– Когда удалось стабилизироваться?

– Только через год вернулся в программу. Тут и начался мой судовой “марафон”. Сначала был апилинковый (местный) суд – мне отказали. Мы пошли в окружной, потом в Апелляционный – аналогично. Спустя шесть лет мы дошли до Верховного суда.

– И какое было решение?

– Аналогичное предыдущим инстанциям. Поэтому, мы с адвокатами написали в Страсбург, в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). Суд изучил вопрос, присвоил ему номер и принял дело на рассмотрение. Надо отметить, что ЕСПЧ работает таким образом: там две Палаты. Первая рассматривает, все ли возможности на национальном уровне исчерпаны (было озвучено, что в нашем случае – да). И если так, передает дело второй. И вот как только это произошло, буквально сразу “проснулось” Литовское государство – и представители Министерства юстиции, и руководство двух тюрем, в которых я был, и Министерство здравоохранения. Спустя шесть лет, Минздрав “вспомнил”, что оказывается, у них есть комиссия по восстановлению ущерба, в которую нужно обратиться не позже чем спустя две недели с момента случившегося инцидента. А я этого не сделал. И апеллируя к этому факту, подал обращение в Верховный суд Литвы на повторное рассмотрение дела. Это застопорило весь процесс.

ЕСПЧ написал моим адвокатам, с вопросом, что происходит. Юристы сообщили, что Минздрав обратился в суд. Обнаружив это, Страсбург приостановил дело до прояснения ситуации.

– Сплошные “круги ада”…

– Прошел еще один год. В 2018, Верховный суд признал, что я являюсь пострадавшей стороной. Нанесенный мне ущерб оценили… в триста евро, немного юристам и плюс сатисфакция – признание судом моей правоты. Мы обжаловали эти триста – суд добавил еще тысячу и чуть больше тысячи моей защите. Но поговорив с адвокатами, я принял решение не останавливаться на этом, а подавать в Страсбург на апелляцию по ряду других нарушений – условия содержания, нормы гигиены, квадратура камеры. На Западе такое отношение приравнивается к пыткам.

Прошлым летом Страсбург принял на рассмотрение мое дело. Ссылаясь на международную практику, адвокаты запросили тридцать пять тысяч евро компенсации. И я сразу хочу добавить – это далеко не большая сумма. Есть подобные дела из Польши, Англии, где компенсация составила около ста тысяч и более.

– Если твое дело будет одобрено ЕСПЧ, на кого накладываются обязательства по выплате компенсации?

– На государство. Если точнее – Минюст. Впрочем, самым важным для меня является не решение литовского суда или ЕСПЧ, а то, что после моего дела был принят закон о предоставлении ОЗТ в местах лишения свободы Литвы. Вот это настоящая победа. Наш общий “адвокационный локомотив”.

– То есть отныне, если человек попал в тюрьму и ему нужен метадон, получит его?

– Тюрьма, следственный изолятор, изолятор временного содержания – везде. Закон касается каждого, кто закрыт на двое и больше суток. Правда, и тут не обошлось без “нюансов”. Метадон могут получать лишь те, кто уже находится в программе заместительной терапии. Но этот вопрос мы тоже не оставим на произвол – сообщество “поджимает” тюремный департамент письмами о внесении правок в закон и надеюсь, нас услышат.

– Как думаешь, почему для тюремного департамента поиск ответа на вопрос по доступу к жизненно важному препарату в местах заключения занял годы? При этом, сломав сотни судеб – тех, кто не решился идти против системы. Деньги?

– У департамента есть отдел по здравоохранению. Так вот им казалось, что введения ОЗТ в тюрьмах – это очень сложный, затратный процесс. Звучали доводы, что нужны многомиллионные средства для реализации проекта. Или, помню, еще один аргумент – где хранить метадон в тюрьме, ведь нужны особые условия? Да где, если не там! Помпу с метадоном поставить и комнату выделить – элементарно! И ни о каких больших деньгах для реализации программы речь не идет. Хотя, кто знает, может, хотели выбить дополнительные финансы из министерства юстиции… Они же как республика в республике – вроде и подвластны ему, а в то же время и независимы. У них даже своя особая внутренняя система, чины, погоны.

– Получается, верхушка айсберга видна на десять процентов, но есть ряд барьеров под водой. И они занимают остальные девяносто.

– Я приведу еще один пример. В Алитусе (город в Литве – прим.ЕАСВ) открыли так называемую реабилитацию для наркозависимых. Специально достроили корпус, поставили новую мебель. Угадай, кто там находится? Туда перебралась вся верхушка заключенных, которая вообще не имеет отношения к поставленным целям этой реабилитации. Дальше – больше. Несколько лет оттуда шла продажа наркотиков. Думаешь, руководство тюрьмы этого не знало? Ведь ни для кого не секрет, в местах заключения они есть, при этом цена бешенная. И как такое количество может попадать в подобные учреждения, если не без помощи сотрудников?

Введение метадоновой программы сильно ударило по платежеспособной “клиентуре”. Поэтому, мой ответ о причине такой катастрофической задержки в реализации ОЗТ в тюрьмах звучит просто – “не выгодно”. И я счастлив, что мое дело смогло сдвинуть эту ситуацию с мертвой точки.

* – по данным отчета Европейского комитета по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания (ЕКПП) за 2018 год: “…в Алитусской, Мариямпольской и Правенишкской тюрьмах Литвы ОЗТ все еще не была. Поддерживающее лечение метадоном предоставлялось для лиц, находящихся под стражей в полиции, но прекращено после их перевода в тюрьму. Кроме того, ничего нет с точки зрения снижения вреда, например, обмен шприцев и игл, распространение презервативов и т. д.” https://rm.coe.int/168095212

Люди употребляют наркотики. Хотим знать, что употребляем!

Автор: Элиза Курцевич, Программный специалист по развитию потенциала сообщества, ЕАСВ

В этом году во время Международной конференции по Снижению вреда было много дискуссий, семинаров и обмена опытом об услуге проверки веществ. Более опытные организации говорили о позитивных результатах внедрения этой услуги снижения вреда, а также о потребности сделать ее доступнее для людей, употребляющих наркотики. В то же время организации, только начавшие оказывать услугу проверки веществ, делились информацией о барьерах и сложностях, с которыми они столкнулись.

Continue reading “Люди употребляют наркотики. Хотим знать, что употребляем!”

Они думали, что похоронили нас. Но они не знали, что мы семена

Автор: Ольга Беляева, Специалист по адвокации ЕАСВ

Блог посвящается самодостаточным женщинам Narcofeminist, Metzineres, XADUD, AWID, Racial justice, drug policy & abolitionist organising, IWRAW

Continue reading “Они думали, что похоронили нас. Но они не знали, что мы семена”

Что там у вас? У нас первые два года «бирюзового» самоуправления

Ганна Довбах, Исполнительный директор ЕАСВ

Редко есть повод рассказать, как все работает внутри организации. В день рождения принято говорить об имениннице, поэтому сегодня, когда исполняется 2 года с даты регистрации ЕАСВ, я хочу немножко рассказать, как у нас тут все устроено.

Continue reading “Что там у вас? У нас первые два года «бирюзового» самоуправления”

Прямая речь Оксаны Ибрагимовой, Казахстанский союз людей, живущих с ВИЧ и члена Руководящего комитета ЕАСВ на 65-й сессии КЭСКП

Прямая речь Оксаны Ибрагимовой, Казахстанский союз людей, живущих с ВИЧ и члена Руководящего комитета ЕАСВ на 65-й сессии Комитета ООН по экономическим, социальным и культурным правам (КЭСКП*):

Меня зовут Оксана Ибрагимова, я представляю Казахстанский союз людей, живущих с ВИЧ. Мы сотрудничаем с Евразийской Ассоциацей Снижения вреда и Канадской правовой сетью по ВИЧ/СПИДу. В своей речи я хочу заострить внимание Комитета на основной проблеме, которая препятствует профилактике ВИЧ-инфекции, среди людей, употребляющих наркотики, включая опиоидную заместительную терапию.

Я говорю о криминализации употребления наркотиков, включая криминализацию хранения наркотиков для личного употребления. Благодаря криминализации, основной фокус наркополитики находится в правоохранительной сфере, а не в сфере охраны здоровья.

Именно по причине сопротивления правоохранительных органов программа заместительной терапии в Казахстане находится под угрозой закрытия. Репрессии правоохранительных органов против людей, употребляющих наркотики, являются причиной повышенной уязвимости людей употребляющих наркотики к ВИЧ. Больше 50% новых случае ВИЧ-инфекции происходит по причине использования нестерильного инструментария при инъекционном употреблении.

В своих ответах на Перечень вопросов Комитета, Казахстан указал, что именно министерство внутренних дел отвечает за профилактику наркотиков. В ответах в качестве мер профилактики указан «профилактический учет». Это мера, благодаря которой люди, обращающиеся за медицинской помощью получают поражения в правах. Этот учет не только не способствует профилактике наркотиков. Он препятствует реализации права на здоровье. Это лишь один из примеров, показывающих, что полицейская структура не способна заниматься адекватной профилактикой среди молодежи и среди наиболее уязвимых и социально маргилизованных групп населения. Чрезмерный фокус на правоохранительные и репрессивные меры в сфере контроля над наркотиками препятствует профилактике ВИЧ и другим мерам охраны здоровья среди людей, употребляющих наркотики.

Вопросы наркополитики необходимо передать из рук правоохранительных органов в руки общественного здравоохранения, общественного образования и систем социальной поддержки наиболее маргинализованных групп населения.

В этой связи, помимо рекомендаций о заместительной терапии, мы просим Комитет рекомендовать Республике Казахстан изменить репрессивный фокус наркополитики по отношению к людям, употребляющим наркотики и в частности декриминализовать хранение наркотиков без цели сбыта.

 

* – Основанная в 1985 году, КЭСКП является органом ООН по правам человека, состоящим из 18 независимых экспертов, которые контролируют исполнение Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах государствами-подписантами, обязанными представлять Комитету регулярные доклады о том, как перечисленные права реализуются в их странах. Правила Комитета позволяют международным, региональным и национальным, а также правозащитным организациям представлять параллельные доклады с вопросами для правительств до начала диалога Комитета с государствами.