Секс, права, гендер: приближаем рассвет

Старший программный специалист ЕАСВ Мария Плотко поговорила с председательницей правления Клуба «Свiтанок» Светланой Мороз о проведенном исследовании «Доступ женщин, употребляющих наркотики, к услугам сексуального и репродуктивного здоровья, ВИЧ и снижения вреда в Донецкой и Луганской области», адвокации за права женщин, употребляющих наркотики, а также ситуации с гендерно-чувствительными услугами в Украине.

Клуб “Свiтанок” – это первая организация в Донецкой области созданная ВИЧ-позитивными людьми, употребляющими наркотики. Клуб «Свiтанок» оказывает помощь ВИЧ-позитивным и наркозависимым людям. Начиная с 2012 года, «Світанок» сфокусировано работает с маргинализированными женщинами.

https://club-svitanok.org.ua

Расскажи, пожалуйста, про ваше исследование. Как оно появилось и какие у него результаты?

Все началось в 2018-ом году, когда мы планировали в Свитанке наш первый такой значимый и большой проект, направленный конкретно на сексуальное и репродуктивное здоровье женщин, употребляющих наркотики в Донецкой и Луганской областях. Это зона военного конфликта в Украине. Финансировали проект «Врачи Мира» из офиса в Париже. У нас были три основные задачи. Первая – это приблизить доступ женщин к сервисам. Вторая – изучить их потребности. И третья – построить сеть дружественных медучреждений и врачей.

В рамках второй цели по изучению потребностей, мы решили провести исследование силами сообщества. В итоге мы опросили 150 женщин, употребляющих наркотики: 100 из Донецкой области, 50 из Луганской. Это исследование помогло нам лучше понять социально-экономические, и другие барьеры, в том числе внутренние и связанные с военным конфликтом, которые препятствуют доступу женщин к услугам сексуального и репродуктивного здоровья и не только.

Мы провели два круглых стола в Северодонецке и Краматорске, на которые пригласили как можно больше, так называемых, стейкхолдеров – представителей власти, правоохранительных органов, социальных служб, и конечно, представителей сообщества людей, употребляющих наркотики, женщин, употребляющих наркотики. В начале прошлого года на основе отчета мы подготовили вопросы к государству Украины в контексте выполнения Конвенции ООН по Ликвидации всех форм Дискриминации в отношении Женщин (КЛДЖ) и выступили на заседании Комитета в Женеве.

Как стейкхолдеры в Украине отреагировали на результаты вашего исследования?

По-разному было. В Северодонецке мне запомнилось женщина, которая отвечает за надзор над работой правоохранительных органов. Услышав некоторые истории, связанные с полицией, она попросила ссылку на полный текст исследования, чтобы ознакомиться. Мы, в свою очередь, на этом круглом столе узнали, что когда переводили областной наркологический диспансер из Луганска в Северодонецк, от него осталось только мужское отделение, а женское – нет. То есть, получается, наркологическую помощью в стационаре могут получить только мужчины. Представители местного сообщества стараются этот вопрос дальше пробивать, но, к сожалению, пока они не сильно продвинулись.

В Краматорске представительница департамента областного отдела здравоохранения очень удивилась, услышав, что женщины не обращаются за АРВ-терапией. “А как получается, что у вас женщины не обращались за АРВ-терапией? Она же в доступе”. Пришлось дискутировать о том, что не всегда наличие АРВ-препаратов в СПИД-центре или в кабинете инфекционных заболеваний гарантирует то, что женщина, употребляющая наркотики, за ней обратится. Необращение может быть связано с другими, так называемыми, социальными детерминантами, этому препятствует стигма, дискриминация, бедность, отсутствие информации.

Результаты нашего исследования также пригодились инициативной группе женщин, употребляющих наркотики, из Славянска, когда они вошли в областной координационный совет по СПИДу и туберкулезу и делали доклад.

Как тебе кажется, услышали ли вас чиновники? Помогло ли это исследование добиться каких-то изменений?

Говоря о работе областных координационных советов, мы иногда просто радуемся, что они собираются. В принципе, они достаточно, скажем так, сочувственно реагируют. Но, другой вопрос, что нам хочется какой-то политической воли больше, каких-то конкретных действий, а с этим уже сложнее.

В довоенные времена, у нас было много эффективных решений, тогда это сотрудничество давало результаты. В нынешней ситуации ВИЧ-позитивные люди, ключевые сообщества, еще не стали приоритетными группами, к сожалению. Приходится каждый раз доказывать, что нельзя эти группы замалчивать. Чиновники до сих пор живут стереотипами, что вот есть лечение, есть заместительная терапия, АРВ-терапия – что вам еще надо?

Поэтому вопросы, связанные с правами человека, со стигмой, дискриминацией, и тем более с гендерным неравенством, очень трудно транслировать, убеждать чиновников в том, что эти вопросы надо решать. Наше исследование является одним из немногих ресурсов и аргументов.

 

Мы еще фильм сняли в сотрудничестве с Drug Users News, он так и называется – “В ожидании рассвета. Женщины Донбасса”. Свiтанок – это рассвет на русском языке, вот такая вот вышла игра слов. В этом фильме есть история женщины, которую пытали в «ЛНР» (Луганская народная республика) в 2014-ом году за то, что она участница заместительной терапии. У Свитанка есть своя история с Наташей Зелениной, получившей 11 лет за контрабанду наркотиков в так называемой ДНР (Донецкая народная республика). Мы до сих пор бьемся за ее освобождение, получено промежуточное решение Европейского суда по правам человека, её включили в списки обмена, но она продолжает незаконно удерживаться на оккупированных территориях.

Когда мы рассказываем об этом в коалиции по КЛДЖ, другим женщинам, феминистским организациям, это помогает приблизить понимание, почему нельзя выкидывать из феминистской повестки группу женщин, употребляющих наркотики.

Расскажи про коалицию по докладу в КЛДЖ. Вы в первый раз в неё вошли?

Как Клуб «Свiтанок» – да, первый. Раньше мы через национальные организации входили, участвовали в разных встречах. Мне эта коалиция нравится тем, что она действительно очень разнообразна. Ей присуще настоящее diversity разных женщин: и те, кто страдает от множественной дискриминации, и традиционные для КЛДЖ ромские и сельские женщины. Мы добиваемся того, чтобы борьба за наших маргинализированных женщин тоже стала традицией. В этом году меня пригласили фасилитировать сессию, посвященную женщинам, живущим с ВИЧ, и женщинам, употребляющими наркотики.

Сейчас идет финализация коалиционного отчета, правда еще не понятно, когда Комитет будет рассматривать Украину, так как сама Украина по девятому периодическому отчету так и не отчиталась.

Как давно существует эта коалиция и кто ее координирует? Она только в рамках КЛДЖ работает или другими вопросами тоже занимается?

Существует коалиция не первый год, еще в 2014 году БО «Позитивные женщины» попросили делегировать представительницу, чтобы поделиться экспертизой о женщинах, живущих с ВИЧ. В 2017 году нас приглашали участвовать в составлении национального плана по мониторингу выполнения Конвенции и рекомендаций Комитета. Это тоже важный момент, когда мы не только отчеты пишем, но участвуем в процессах мониторинга на уровне страны.

 

Координирует работу Киевский Институт Гендерных исследований, у них хорошо налажено сотрудничество с Министерством социальной политики, с посольствами, фондами, которые продвигают женское равенство. В ноябре 2020 на вебинаре по обсуждению доклада в КЛДЖ собралось 140 человек. Я первый раз на национальном уровне встретила такую вовлеченность. Участвовали женские организации со всей Украины, плюс чиновники на уровне заместителей министров.

Возможно ли через эту коалицию выстраивать новые партнерства? Продвигать такие вопросы как, например, доступ женщин, употребляющих наркотики и/или живущих с ВИЧ, в шелтеры для женщин, переживших насилие?

Можно, конечно. Я думаю, в чем-то мы поспособствовали тому, что 2018-ом году премьер-министр Владимир Гройсман подписал новый образец положения по кризисным центрам/приютам, в котором из противопоказаний убрали инфекционные заболевания. То есть женщинам с ВИЧ открыли к ним доступ. Осталось проработать тему с, как у нас это написано, «с наркотическим или алкогольным опьянением».

В коалицию входит Уполномоченная по вопросам гендерной политики Екатерина Левченко. То есть, это те контактные персоны и люди, которые отвечают за формирование государственной политики в контексте гендерного равенства, и могут быть нашими союзницами.

А как бы ты оценила в целом ситуацию с гендерно-чувствительными сервисами в контексте ВИЧ в Украине?

Продвижение и внедрение гендерной чувствительности в программах по ВИЧ проходит очень ситуативно, не структурировано, не организованно, в большинстве своем через инициативы отдельных организаций. И я считаю, что до сих пор в Украине достаточно мало экспертизы и ресурсов в этой теме. Хотя это везде декларируется, но по факту настоящих гендерно-трансформативных услуг и интервенций – их очень мало. Обычно все ограничивается тем, что “мы выделяем финансирование женским организациям”. А то, что, в принципе, гендерная политика должна быть сквозной во всех организациях, которые занимаются ВИЧ-сервисом, это никак не продвигается, к сожалению.

Встречаются местные правительства, которые пытаются запретить использование слова “гендер” в нормативных документах, не принимают гендерные программы. Я уже молчу о запретах проведения маршей равенства в поддержку ЛГБТ-сообщества и межфракционные объединения в парламенте, выступающие за традиционные ценности. Нам предстоит проведение маршей женщин. Посмотрим. Это очень важное для нас мероприятие.

8 марта?

Да. В Киеве нас обычно охраняет очень много полицейских, потому что часто бывают нападения, обливание зеленкой, или газ могут брызнуть в глаза. Иногда некоторым кажется, что полицейских больше, чем участниц. Оргкомитет марша планирует систему безопасности, систему коммуникаций, систему передвижения, кто в какой колонне идет, кто организует скорую помощь, чтобы она сзади колонны ехала и была в доступе.

Такая жесткая реакция на то, что женщины защищают права?

Мало того, приходят антифеминистки, другие женщины и пытаются встать к нам в колонну и свои какие-то лозунги кричать – “Смерть феминизму” и все такое. А в «нестоличных» городах бывает все еще сложнее. Если полиция не работает адекватно, то очень страдают участницы маршей.

А как в оргкомитете марша относятся к женщинам, живущим с ВИЧ, и к женщинам, употребляющим наркотики?

Вот к женщинам, живущим с ВИЧ, – нормально, пока они не трогают тему секс-работниц и тему материнства для женщин, употребляющих наркотики. В прошлом году мы высказались в поддержку секс-работы и набежало много людей с критикой. То, что мы выступаем против статьи 164-ой Семейного Кодекса, где говорится, что основанием для лишения родительских прав может быть наркомания, алкоголизм, тоже не поддерживается и вызывает сопротивление.

Есть ли вообще вероятность, что в ближайшее время 164 статью отменят? Ведется ли какая-то адвокация на этот счет?

Организация ВОНА много работает по продвижению этой темы, вместе с Drug Users News сняли фильм “Мишени”, в также написали в офис Уполномоченного Верховной Рады по правам человека. Она ответила, что «не усматривает никаких признаков дискриминации».

Но, тем не менее, у нас была большая победа в прошлом году, 25-го февраля. В тот день, когда ЕСПЧ по России вынес решение, в пользу наркозависимой женщины, которую лишили родительских прав. В тот же день в Украине была выиграна апелляция в суде в Днепре по лишению родительских прав наркозависимой ВИЧ-положительной женщины. Активистка БО «Позитивные женщины» Людмила Коломоец вела это дело вместе с юристами.

Насколько доступна юридическая помощь женщинам в таких ситуациях?

Сейчас это направление активно развивается, даже Глобальный Фонд его поддерживает. Сейчас это уже на уровне национальной политики признается как приоритет, например, в стратегии комплексного ответа на барьеры по правам человека, которая включает доступ к правосудию для женщин из ключевых групп, включая женщин, употребляющих наркотики.

В 2020 году В рамках проекта Евразийского регионального консорциума «Нестандартное мышление: преодолевая трудности в адвокации силами сообщества для устойчивых и высококачественных услуг в связи с ВИЧ» при поддержке Фонда Роберта Карра для сетей гражданского общества (РКФ) ЕАСВ выдала 3 субгранта на продвижение исследований силами сообщества. Одним из победителей конкурса стал Клуб «Свiтанок».

 

 

Помочь нельзя игнорировать

Мария Скетре, Старший программный специалист, ЕАСВ и Ганна Довбах, Исполнительный директор, ЕАСВ

Мы мечтаем

В Международный женский день мы попросили партеров поделиться идеями того, какой должна быть помощь женщине, употребляющей наркотики, в ситуации насилия. Мы разделяем их мечты о безопасности, помощи, солидарности и защите прав:

«Принципом решения проблемы насилия в отношении женщин, употребляющих наркотики, должен быть низко-пороговый шелтер, приют с комплексными услугами, который встречает женщину* там, где она сейчас есть. Это ориентированный на клиентку центр, он предлагает различные услуги для удовлетворения многочисленных потребностей от оказания медицинской помощи до психологической и юридической поддержки». Ирена Мольнар, ReGeneration, Сербия

«Шелтеры/приюты должны обеспечивать безопасное пространство для ВСЕХ женщин, независимо от их статуса. Женщины, употребляющие наркотики, особенно уязвимы перед насилием, поэтому приюты должны быть недискриминационными, где преобладает признание, и где предоставляются медицинские услуги. Это также связано с достижением целей Стамбульской конвенции, к которым мы все стремимся!» Татьяна Стойменовска, HOPS (Healthy Options Project Skopje), Северная Македония

«Хочу чтобы в каждом городе были шелтеры – безопасное пространство окутанное заботой и  теплой, с  дружественной атмосферой и сестринским подходом! В этом шелтере женщина может получить весь необходимый комплекс услуг и пожить от одного дня до 6 месяцев. Решая свои базовые потребности женщина имеет возможность пройти курсы профессиональной ориентации, трудоустроиться, забрать детей с детского дома и обрести уверенность и стабильность в завтрашнем дне!» Елена Билоконь, Мой дом, Казахстан

Мы возмущены

К сожалению, реальность плачевна, и нам очень далеко до такой мечты. По данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), каждая третья женщина подвергается насилию со стороны интимного партнера. Женщины, употребляющие наркотики, по данным некоторых исследований подвергаются гендерному насилию в три-пять раз чаще, чем женщины из общего населения.

Проблемы женщин, употребляющих наркотики, переживших насилие, в нашем регионе, прежде всего, заключаются в:

  • стигматизированном отношении семьи, социальных служб и всего общества к проблеме женской зависимости от наркотиков, включая само-стигму;
  • трудностях с личной безопасностью: уязвимость женщины перед полицией в связи с употреблением наркотиков, сложности с размещением в существующих шелтерах, опасность изъятия несовершеннолетних детей;
  • трудностях доступа к психосоциальной помощи из-за дискриминации со стороны служб социальной помощи, медицинских центров и других организаций, которые могли бы и должны оказывать помощь.

Часто организация снижения вреда, социальный/-ая или аутрич-работник/-ца – единственная поддержка, доступная для женщины. Но даже в этом случае поддержка в случае гендерного насилия, насилия со стороны полиции и сексуального партнера в программах снижения вреда и в центрах опиоидной заместительной терапии  ограничена. Не во всех организациях есть уличные юристы/-ки, психологи, психиатры, не всегда программы гарантируют личную безопасность и конфиденциальность данных, отсутствуют безопасные помещения, куда могут приходить только женщины, или не выделено время, в которое могут собираться исключительно женщины, отсутствуют услуги ухода за детьми, отсутствуют услуги для женщин, секс-работниц, бездомных или трансгендерных женщин, которые пережили насилие.

Чрезвычайные ситуации, такие как стихийные бедствия, ситуации вооруженных конфликтов, экономические кризисы и ситуация пандемии, как в случае с COVID-19, значительно увеличивают вероятность гендерного насилия, снижают качество жизни и возможность получения помощи женщинами, употребляющими наркотики. Уровень насилия в условиях карантина возрастает, а доступность помощи в программах снижения вреда и в системах поддержки женщин, переживших насилие, уменьшается.

Мы солидарны

Понимая особую уязвимость женщин, употребляющих наркотики, в ситуации пандемии, в 2020 ЕАСВ собрала соратниц – эксперток по оказанию помощи в случае гендерного насилия. Вместе мы делимся опытом успешных интегрированных услуг, вместе разрабатываем принципы и практические подходы по организации такой помощи. Мы убеждены, что помощь женщинам, употребляющим наркотики, пережившим насилие, должна быть организована с учетом следующих принципов:

  • Безопасность женщины, удовлетворение ее специфических потребностей, благополучие ее детей и ее самой – главная цель услуг для женщин, употребляющих наркотики, в ситуации насилия.
  • Женщина, имеет она или нет опыт употребления наркотиков, должна получать адекватную помощь и защиту в случае домашнего или гендерно обусловленного насилия.
  • Помощь женщине, употребляющей наркотики, в ситуации насилия – это комплекс услуг от обеспечения безопасности женщины до медицинской, юридической помощи и ресоциализации.
  • Построение партнерств государственных и неправительственных служб, включая организации снижения вреда и услуги для переживших насилие, дает возможность сделать комплекс помощи женщине полным, качественным, гендерно-чувствительным и ориентированным на женщину, употребляющую наркотики, на ее безопасность и особенные потребности.
  • Три ключевых шага в борьбе с гендерным насилием в отношении женщин, употребляющих наркотики: 1 – Предотвращение гендерного насилия; 2- Организация защиты и поддержки женщин; 3 – Адвокация изменений законодательства и/или практики его применения.

Наши партнёры и партнерки из 5 стран региона ВЕЦА выстраивают и пилотируют систему помощи женщинам, скоординированную с программами снижения вреда, они ежедневно консультируют, направляют в приюты и обеспечивают безопасность, так необходимую женщинам, пережившим насилие.

Мы верим, что мечты сбываются

История женщины, употребляющей наркотики, пережившей насилие, из Украины доказывает, что осуществление нашей мечты возможно. Вот послушайте:

«Боже, какое страшное слово, “приют”… Однако, каково было мое удивление, когда в 2 часа ночи на другом конце провода мне ответили и предложили срочно выезжать к ним. Не нужно было ни направлений, ни справок, ни заявления в полицию. Мне вызвали такси, и через час я была в месте, которое стало мне родным и близким.

Мне требовалась помощь – и я ее получила. Первое, о чем меня спросили, хочу ли я чай или кофе, а может я проголодалась… ». Историю предоставила партнерская организация ЕАСВ «Конвиктус-Украина».

Мы хотим, чтобы каждая женщина получила шанс не только спрятаться от насильника на короткое время, но и найти свое призвание в жизни, обрести независимость, как это произошло с героиней нашей истории. Несколько этих слов – все, что нужно для вдохновения и продолжения работы над улучшением доступа к шелтерам и психосоциальным услугам для женщин, употребляющих наркотики, переживших насилие. Наш слоган:

 

Помочь, нельзя игнорировать!

Более детально о проекте Доступ к комплексной поддержке для женщин, употребляющих наркотики, в ситуации насилия https://harmreductioneurasia.org/ru/c19rm_rus/

Наркополитика и снижение вреда в Юго-Восточной и Центральной Европе

Произошли ли какие-либо существенные изменения в регионе Центральной и Юго-Восточной Европы с 2018 года? Имеет ли место какое-либо сокращение или расширение масштабов услуг снижения вреда?

Есть некоторые улучшения в отдельных странах, например, в Сербии, Черногории и Македонии. Хотя правительства по-прежнему выделяют очень маленький бюджет на снижение вреда, они, по крайней мере, становятся более открытыми, демонстрируя готовность сотрудничать с гражданским обществом и положить конец этой ужасной ситуации после того, как финансирование Глобального фонда завершилось и другие программы потерпели крах.

В Белграде действует новая аутрич программа. Боснийское правительство, похоже, открыто для выделения финансирования на снижение вреда; некоторые средства были выделены в Черногории. Финансирование в Болгарии, которое было приостановлено из-за бюрократических проблем, связанных с критериями финансирования, введенными правительством, сейчас в определенной степени решено, и программа обмена игл и шприцев в Софии снова действует; к тому же был открыт новый дроп-ин центр, который, правда, позже был закрыт.

В Румынии по-прежнему ощущается нехватка препаратов опиоидной заместительной терапии, и Министерство здравоохранения не особо активно занимается решением этой проблемы. К счастью, программы по-прежнему доступны даже в условиях пандемии коронавируса. Организация Carusel (Карусель) внесла ряд существенных улучшений и недавно открыла новый приют.

Никакого реального прогресса в Венгрии не произошло, за исключением открытия новой мобильной аутрич программы в Будапеште под названием HepaGo, которая охватывает те районы, где программы обмена игл и шприцев были закрыты в 2014 году. Единственная проблема заключается в том, что она финансируется за счет международных средств, что делает ее уязвимой; она не устойчива без государственного финансирования. Потребление инъекционных наркотиков в Будапеште снижается, вероятно, потому что люди переходят на курение синтетических каннабиноидов.

Все больше и больше людей употребляют новые психоактивные вещества и в других странах Восточной и Центральной Европы: некоторые из них в качестве основного наркотика, а некоторые в сочетании с другими веществами. Я думаю, что это очень существенное изменение для систем оказания помощи, потому что большинство из них были в первую очередь созданы для вовлечения потребителей опиатов в программы заместительной терапии. Но как подойти к лечению потребителей новых веществ? Я слышал, что программы реабилитации для них не срабатывают так же хорошо, как для потребителей опиатов. Вероятно, нам нужно изучить краткосрочные вмешательства для таких потребителей, которые иногда намного моложе потребителей героина. Людям по-прежнему нужна помощь, но им нужны другие подходы

Ты сказал, что некоторые правительства стали более открытыми для снижения вреда. Как так получилось и что этому поспособствовало?

По моему мнению, тот факт, что они садятся за стол переговоров, это уже хороший знак. В Белграде мы представили исследование о клиентах закрытой программы игл и шприцев, и отзывы правительства были очень положительными: теперь они более дружелюбны к гражданскому обществу и более активно с ним общаются. Они по-прежнему мало что могут предложить, но, по крайней мере, у них есть некоторые бюджетные средства на программы снижения вреда. В большинстве случаев я думаю, что такое изменение происходит из-за давления и адвокации гражданского общества. Но эти бюрократические машины очень медленные. После многих лет адвокационной работы дело доходит до стадии, когда реализация программ находится в руках лиц, принимающих решения. Несколько лет назад мы сформировали Сеть наркополитики Юго-Восточной Европы, и нам потребовалось еще два года, прежде чем министерства начали принимать реальные меры.

Связаны ли эти меры в основном со «старым снижением вреда» или они также включают новые услуги, такие как проверка веществ или комнаты безопасного употребления наркотиков?

Некоторые организации Восточной и Центральной Европы начали проверять вещества в ночных заведениях и во время фестивалей. В Западной Европе, между тем, сейчас на фестивалях используются машины для жидкостной хроматографии. Я думаю, что многие организации в нашем регионе тоже могли бы себе их позволить. Настоящие препятствия – не финансовые. Деньги можно было бы собрать с помощью фандрайзинговых кампаний или краудсорсинга. На эти фестивали собирается много состоятельных людей из среднего класса. Собрать деньги – не проблема. Я думаю, что главная проблема – это юридические барьеры и полицейская практика.

Эти препятствия одинаковы для внедрения новых подходов к снижению вреда в целом? Открыть ли комнаты безопасного употребления или изменить пакеты услуг снижения вреда?

В условиях, где у вас нет ресурсов даже для внедрения традиционных услуг снижения вреда, таких как программы игл и шприцев или опиоидная заместительная терапия, у вас нет финансирования ни на что другое. Для работы этих программ требуется стабильное и устойчивое финансирование со стороны государства. Это не является чем-то, что вы можете просто начать и посмотреть, что произойдет дальше. Второй вопрос – это отношение правительств. Они не хотят рисковать темой, вызывающей неоднозначную реакцию. Даже в прогрессивной Чехии возникают конфликты с жителями, которые выступают против программ игл и шприцев. Для лидеров наших обществ с большим количеством консервативно настроенных людей внедрять инновационную программу – это своего рода политический риск.

Ты сказал, что, поскольку люди не употребляют так часто инъекционным путем, им нужно другое снижение вреда. Как ты думаешь, что мешает существующим услугам поменять свои пакеты?

Они меняются. По крайней мере, в Венгрии они меняются. Например, если на иглы будет меньше спроса, они будут распространять другие вещи. На данный момент это специфические для условий пандемии COVID-19 принадлежности, такие как маски, перчатки, дезинфицирующие средства. Также есть потребность в социальной помощи. Многие люди все еще живут с гепатитом С, и им нужна помощь, чтобы попасть в программы лечения. Вот почему мы назвали наш новый проект HepaGo. До этого люди, употребляющие инъекционные наркотики, не имели доступа к лечению. Именно этого помогает достичь упомянутый проект в сотрудничестве с врачами-гепатологами.

Помощь психологов необходима в случае новых психоактивных веществ из-за связанного с ними психоза и агрессивного поведения. Кроме того, большинство этих людей живут на улице и сталкиваются с множеством социальных проблем. Мы должны понимать, что снижение вреда касается не только ВИЧ и гепатита С, но и различных видов помощи людям, живущим на обочине общества. Им нужна и другая поддержка, например, помощь в поиске жилья и нормализации их социальных отношений.

Ты сказал, что в Южном субрегионе сформированы новые сети. Какие это сети?

Я имел в виду Сеть наркополитики Юго-Восточной Европы. Они организуют конференции для региональных специалистов снижения вреда, оказывают помощь на страновом уровне, публикуют отчеты. Было бы полезно, если бы люди из этой и других сетей, таких как Евразийская ассоциация снижения вреда, могли посещать страны, чтобы встретиться и пообщаться с местными политиками, чиновниками, исследователями и гражданским обществом. Это предоставит местным НПО возможность поговорить с правительствами и определить повестку дня. Такая модель будет полезна в будущем после завершения пандемии.

Какова роль гражданского общества, и что оно адвокатирует в разных странах?

Бюджет по-прежнему остается главным вопросом. Для программ это выживание из года в год, что ограничивает масштабы адвокации, потому что вам приходится бороться за те ресурсы, которые позволяют вам осуществлять свою деятельность. У вас действительно нет возможностей, энергии и персонала, чтобы бороться за другие вещи. Финансирование снижения вреда в регионе нестабильно. Это также одна из причин, по которой у нас не хватает инноваций, к примеру, мы не открываем комнаты для безопасного употребления наркотиков и не реализуем программы налоксона. Правительства, в первую очередь, стремятся запретить психоактивные вещества и не заботятся об оказании поддержки потребителям наркотиков. И я вижу большую неуверенность среди предоставителей услуг в свете соответствующих изменений наркорынка. Имеющихся моделей снижения вреда, которые срабатывали раньше, недостаточно.

Кто финансирует услуги? Есть ли в регионе правительства или другие международные доноры, помимо Глобального фонда?

Большая часть финансирования поступает от национальных или местных органов власти. Я не знаю какого-либо значительного международного финансирования услуг, в настоящий момент поступающих в регион. Я знаю организации, которые провели успешные кампании по сбору средств или краудсорсингу. На собранные деньги был открыт новый дроп-ин центр в Софии. Я также знаю организации в Венгрии, работающие с маргинализованными сообществами ромов, а не только с потребителями наркотиков, проведшие несколько успешных кампаний по краудсорсингу. Это не так уж много денег, недостаточно для управления организациями, особенно если они предоставляют жизненно важные услуги, услуги из области общественного здравоохранения, а также социальные услуги, которые должно финансировать государство. Возможности краудсорсинга не заменят стабильности государственного финансирования.

Адвокатируют ли какие-либо организации вопросы декриминализации хранения и употребления наркотиков или соблюдения прав людей, употребляющих наркотики?

Их не так много. В 2017 году в Литве была кампания по декриминализации, других я не помню. Вам нужно иметь либеральное или социалистическое правительство, чтобы провести успешную кампанию в этой области. Я не вижу сейчас ни одной страны, где кто-либо мог бы сказать, что существует как минимум 50-процентный шанс провести успешную адвокационную кампанию в упомянутых тобой областях.

Но это не значит, что не следует этого делать.

Ты права, не значит. Это не означает, что не стоит заниматься вопросами уголовного правосудия и криминализации людей, потому что это важные вопросы. Я вижу, что предпринимаются попытки добавить альтернативы тюремному заключению. В Польше, например, говорят о большем количестве альтернатив, а также о том, как связать систему уголовного правосудия с системой лечения.

Согласен ли ты, что большинство организаций в регионе в основном работают над предоставлением услуг и поиском финансирования, а не в сфере наркополитики и адвокации?

Я думаю, что некоторые организации занимаются адвокацией помимо предоставления услуг, а некоторые даже не понимают, зачем этим заниматься. То, что они делают, не всегда является адвокацией – они пытаются заключать закулисные договоренности с правительствами. Лишь очень немногие организации, возможно, одна треть, достаточно смелы, чтобы организовать такие кампании, как «Поддержать. Нельзя наказывать» 26 июня. Даже когда они это делают, иногда это очень слабо. В целом адвокация в регионе очень слабая. Только очень немногие организации занимаются реальной адвокацией; и в основном по финансированию и услугам. Они не хотят брать на себя риск быть вовлеченными в политику, чтобы говорить о криминализации. Людям гораздо легче «проглотить» тему услуг по снижению вреда, чем тему декриминализации. Многим в правительстве нелегко понять, что этим людям нужна помощь; начнем с того, что они вообще не должны быть наказаны. В большинстве случаев мы не видим такого отношения в регионе.

Ты сказал, что организации должны быть смелыми, чтобы заниматься адвокацией. С какими последствиями они могут столкнуться? Потеряют ли они финансирование, если заговорят о декриминализации, или это еще не все?

Это главный страх. Большинство этих организаций очень сильно зависят от государственного финансирования и боятся его потерять. Я бы не сказал, что этот страх необоснован в условиях очень ограниченных ресурсов. Правительства склонны поддерживать организации, которые они считают более управляемыми и соответствующими их ожиданиям. Вот почему нужна храбрость, чтобы выступить за декриминализацию. Вас могут назвать «политическим гражданским обществом», которое в некоторых странах, таких как моя, называют «агентами Сороса» [американский миллиардер, филантроп Джордж Сорос, родившийся в Венгрии, финансирует многие либеральные и прогрессивные дела], или вас обвинят в желании легализовать наркотики. Я думаю, что многие предоставители услуг не хотят, чтобы на них навешивали ярлык радикальной организации.

Но снижение вреда упоминается в политических документах и фигурирует в национальных пакетах услуг здравоохранения.

Многие национальные стратегии по наркотикам действительно упоминают снижение вреда. В некоторых странах упоминаются удивительно прогрессивные вещи, например, в некоторых балканских странах. Я слышал, что некоторые национальные стратегии по наркотикам были дословно скопированы из документов ЕС. Но это, конечно, не означает, что положения этих документов выполняются, несмотря на все рекомендации, существующие механизмы финансирования или альтернативы тюремному заключению. Их просто не используют. Или, если используют, то не в полном объеме. Это не  приоритет для правительств.

Почему у них есть все эти политики, но они их не реализуют?

Я думаю, что это своего рода природа разработки политики: гораздо легче принять руководящие принципы и рекомендации, чем выполнять их. Правительства могут заявить об успехе, выпустив новое правило или стратегию, поставив галочку о наличие национальной стратегии по наркотикам в форме всеобъемлющего сбалансированного документа. Они могут сказать СМИ и людям: «Мы работаем над наркополитикой, у нас есть стратегия». Но они не так стремятся выделить ресурсы на ее реализацию. В большинстве стран также отсутствуют мониторинг и оценка. В Венгрии четыре организации, занимающиеся реабилитацией, лечением, профилактикой и снижением вреда, объединились в Форум гражданского общества по наркотикам. Силами гражданского общества мы провели независимую оценку реализации нашей национальной стратегии в отношении наркотиков и подготовили отчет, основанный на исследовании с использованием методов фокус-групп и интервью с предоставителями услуг. Но правительства не прилагают никаких усилий для оценки своей политики.

Можешь ли ты назвать какие-либо примеры удачных адвокационных кампаний в регионе? И что, на твой взгляд, срабатывает при разговоре с правительствами?

То, что работает, во многом зависит от позиции каждого конкретного правительства. Например, в Польше очень консервативное правительство, но, по крайней мере, у них есть Национальное агентство по наркотикам, которое уравновешивает эти консервативные тенденции, и они могут поддерживать программы снижения вреда и гражданское общество. Конференции по наркополитике, организованные Польской сетью по наркополитике в предыдущие годы в разных городах, были полезной инициативой гражданского общества, показавшей, что наркополитика касается не только национальных правительств. Некоторые вопросы можно было решить на местном уровне. Они также обучили многих представителей муниципальных властей и специалистов.

Во многих странах сейчас правят сверхконсервативные правительства, но есть и либерально настроенные мэры городов. Когда национальное правительство недоступно, мы можем обратиться к городским властям. Мы делаем это в Венгрии, и многое было достигнуто в местных органах власти. Некоторые из них теперь поддерживают снижение вреда. За последние два или три года мы поняли, что нам следует больше сосредоточиться на местной политике. Снижение вреда зародилось как низовая инициатива на местном уровне в европейских городах: Франкфурте, Цюрихе и других. Это всегда было местным делом. Возможно, это не сработает во всех балканских странах, но работает в Венгрии и Словакии. В Братиславе новый мэр города, и Ивета Хованцова, бывший член Руководящего комитета Евразийской ассоциации снижения вреда, теперь работает в городской администрации и помогает продвигать программы снижения вреда изнутри. Следующая конференция по снижению вреда состоится в Праге, и я вижу, что город также поддерживает эту конференцию.

Можешь подробнее рассказать о рома и употреблении наркотиков в регионе. Я так понимаю, что это большая проблема.

Некоторое время назад я написал об этом статью, в которой резюмируются масштабы этой проблемы. В Словакии, Чехии, Венгрии, Румынии, Сербии и Болгарии проживает многочисленное ромское население. В Венгрии, например, ромы составляют семь процентов населения. Большинство из них, скорее всего, безработные и не имеют доступа к основным услугам, страдают от сегрегации в школах и местах их проживания.

Аналогичная ситуация и в других странах с многочисленным ромским населением. Несмотря на то, что наркополитики претендуют на расовую непредвзятость, в регионе существует расовое профилирование. Когда мы говорим об этом, мы обычно думаем о США, афроамериканцах и латиноамериканцах, но не говорим о том, что происходит в нашем регионе. Мы не говорим о травмах людей, у которых гораздо больше шансов быть арестованным за употребление наркотиков и заключенным в тюрьму. Во многих городах региона можно увидеть, что девять из десяти человек в центрах обмена игл/шприцев – ромы. У нас недостаточно научных исследований и разработок по этому вопросу, но ромы составляют большую часть малоимущих. Иногда существующие программы не достигают этих сообществ, потому что они действуют в центрах городов, в то время как эти люди живут в сегрегированных районах. А если у вас нет культурно приемлемых аутрич программ, чтобы им оказать помощь в их части города, вы этих людей даже не увидите. Они становятся совершенно невидимыми. Я думаю, что нам нужно больше над этим работать. Если бы мы изучили, насколько гепатит С или ВИЧ влияют на эти группы населения, мы бы фактически обнаружили, что они затронуты в непропорционально большей степени.

Как насчет других групп, таких как женщины, молодые люди или мужчины, имеющие секс с мужчинами? Есть ли какие-то особые услуги для этих групп в регионе?

Я вижу очень мало услуг, ориентированных на эти группы населения. Единственная программа игл и шприцев для женщин в Венгрии была закрыта в 2014 году. Исследование о женщинах, проведенное в прошлом году Жужой Кало (Zsuzsa Kaló) в Венгрии, показало, что система предоставления лечения в стране не дружелюбна по отношению к женщинам и не всегда удовлетворяет их потребности, особенно если в ситуацию вовлечены дети. Женщинам негде оставить своих детей, когда они обращаются к услугам. Существует также проблема домашнего насилия. Если их партнеры также употребляют наркотики, женщины не всегда хотят обращаться к тем же услугам. Женщины в значительной степени зависят от своего партнера в вопросах помощи и получения наркотиков.

Наиболее конкретные услуги предназначены для секс-работниц. Конечно, иногда они пересекаются. Только одна программа в Венгрии предоставляет жилье и услуги непосредственно беременным женщинам, употребляющим наркотики. Думаю, в других странах похожая ситуация. Единственным исключением могут быть мигранты и беженцы, что сейчас является серьезной проблемой на Балканах. Я слышал о программах, представители которых направляются в лагеря беженцев для оказания услуг по тестированию на ВИЧ и гепатит С, а также для установления контакта с потребителями наркотиков.

А как насчет молодых людей, употребляющих наркотики? Существуют ли какие-либо программы, отвечающие на их потребности?

По моему опыту, большинство таких организаций создаются и управляются молодыми людьми, употребляющими наркотики на вечеринках. Поэтому все их услуги связаны с вечеринками и клубной жизнью. Я не вижу того же в отношении маргинализированных потребителей инъекционных наркотиков. Молодежные организации в основном созданы для потребителей психоделиков. Я всегда восхищался организацией из Белоруссии Legalize Belarus. В такой стране, как Белоруссия, это впечатляет. Эти идеалистичные молодые люди делают добрые дела, но они не являются предоставителями услуг снижения вреда.

Давай поговорим о некоторых конкретных услугах, например о поддерживающей терапии агонистами опиоидов (ПТАО). Есть ли проблемы с выдачей доз препарата на руки для употребления на дому, обязательными проверками на наркотики?

В большинстве стран, за исключением Чехии и Словении, основной проблемой всегда был доступ к услугам. Но с сокращением числа потребителей опиатов в некоторых странах, таких как Венгрия, ситуация меняется. Тем не менее правила весьма ограничительные. Многие люди вынуждены проходить детоксикацию или не могут получить доступ к тому типу терапии, который они предпочитают, например, они вынуждены принимать субоксон, когда им нужен метадон или бупренорфин. Иногда эти решения не основываются на потребностях клиентов, а продиктованы соглашениями между фармацевтическими компаниями и предоставителями услуг. Многие клиенты в Венгрии были недовольны, когда услуги перешли от использования таблеток на жидкий метадон.

Программы ПТАО иногда кажутся очень жесткими системами, которые больше служат людям, предоставляющим услуги, чем тем, кто их получает. Из-за этих ограничений некоторые люди предпочитают получить рецепт от врачей, чтобы покупать препараты, которые они хотят, в аптеках. Но их немного; только те, кто может себе это позволить. Большинство клиентов до сих пор получает лечение в рамках государственных программ или программ неправительственных организаций. Я думаю, что пандемия COVID-19 может изменить эту жесткость, помочь сломать эти барьеры. Мы слышим, что правила сейчас меняются во многих странах, и людям разрешено получать дозы препарата на руки для употребления на дому на более длительные периоды времени.

Существует ли разница в качестве услуг или клиентах между НПО и государственными  клиниками предоставляющими заместительную терапию?

Большинство государственных клиник, которые я посетил в этом регионе, находятся в больницах. Они доступны для тех, кто живет в городах. С НПО картина неоднозначная, но такие услуги менее распространены. Например, в Венгрии, я думаю, этим занимаются только одна или две НПО. В большинстве других стран, особенно на Балканах, это все еще в основном врачи в белых халатах в больницах.

Предпочитают ли клиенты сайты, работающие на территории НПО?

Я никогда не задавал клиентам этот конкретный вопрос, но думаю, что они бы предпочли обратиться в дроп-ин центр, а не в клинические, стерильные, бюрократические учреждения, которые не удобны для получателя услуг и имеют своего рода авторитарную атмосферу. В этих больницах много людей, которые стоят в очередях, и возникают конфликты. Черный рынок метадона представляет собой серьезную проблему во многих странах. Торговля происходит возле этих крупных больниц. У нас было много сообщений о людях, которые после выхода из больницы были ограблены агрессивными бандами, отнявшими у них полученный метадон. Я думаю, что безопаснее и удобнее иметь децентрализованные пункты предоставления ПТАО. Также было бы замечательно, если бы врачи общей практики (терапевты) или психиатры могли прописать метадон, который можно получить в аптеках.

Как ты думаешь, почему так сложно расширить эти услуги?

Опять же, я думаю, что это скорее идеологический, чем финансовый барьер. Многие правительства говорят, что денег не хватает. Я не думаю, что проблема в этом. Когда правительства начинают расставлять приоритеты, они всегда находят деньги. Но с этой проблематикой политики не могут получить политический капитал; они не популярны. Они не могут «продавать» это как политический продукт. Это похоже на ситуацию с ремонтом тюрем. Они могут сказать, что деньги тратятся на строительство новых тюрем, чтобы в них помещалось больше людей, но не о том, что новые тюрьмы более гуманны для заключенных.

Как ты думаешь, почему этот вопрос так политизирован? Мы говорим о проблемах со здоровьем.

Поскольку употребление наркотиков является моральной проблемой, многие не воспринимают его как проблему общественного здравоохранения, как, например, диабет. Большинство людей по-прежнему осуждают употребление наркотиков и стигматизируют его. Я не думаю, что это отношение сильно бы изменилось, если бы наркотики были легализованы. Этот ярлык останется, потому что люди считают это виной потребителей наркотиков: вы хуже в моральном плане, если употребляете наркотики, и вы не заслуживаете этого финансирования, потому что вы менее значимы, чем я. Я нормальный человек, плачу налоги, а ты – нет. Почему вы заслуживаете большего? Почему бы не отдать эти деньги в детские сады? Алкоголизм воспринимается как часть нашей культуры, а наркотики – как нечто чуждое.

А как насчет препятствий на пути к услугам и их качеству?

Как я уже упоминал, ограничительные правила в первую очередь не допускают людей к участию в программах. Также людям часто назначают очень низкие дозы препарата. А мы знаем, что недостаточное количество не работает. В Венгрии мы долгое время безуспешно пытались изменить эту ситуацию. Некоторые ответственные врачи назначают достаточные дозы, но большинство из них очень консервативны, с менталитетом воздержания и трезвости, которые подталкивают людей к снижению своих доз. Еще одна проблема – ограниченное количество мест в программах заместительной терапии. Конечно, в каждой стране все по-разному. В Венгрии, если больницы принимают больше людей, они должны покрывать эти расходы из своего бюджета, они не получают на это нормативное финансирование из государственного бюджета. Поэтому и существуют листы ожидания. Люди должны пройти одну–две безуспешные попытки лечения от зависимости, и только после этого их принимают в программы. Но это зависит от врачей – их отношение остается самым серьезным препятствием.

Что происходит в случае полинаркомании? Если человек параллельно употребляет несколько веществ, может ли он попасть в программу?

Это тоже зависит от врача. Некоторые программы требуют анализы мочи, и вас могут исключить, если вы употребляете другие вещества. Хороший профессионал с нормальным складом ума не выгнал бы кого-то только за то, что он или она курил/а марихуану. Это зависит от профессионализма и гуманности врачей.

Какова ситуация с качеством услуг? Насколько они комплексные?

Большинство больниц проводят мотивационные интервью с людьми, которые хотят прекратить употребление, и имеют связи с реабилитационными центрами. Программы ПТАО часто обвиняют в том, что они являются «кормушками с таблетками». Но это неправда. Большинство программ прилагают серьезные усилия. Я никогда не видел, чтобы в программе ПТАО вас выгоняли из-за того, что вы отказываетесь идти на групповые собрания или консультирование. Если клиенты не нуждаются в таком личном взаимодействии и просто хотят получить свое лекарство, они могут обратиться в клинику заместительной терапии, не взаимодействуя с другими услугами в течение многих лет. Но если у вас есть желание, есть и возможности.

Есть ли группы клиентов ПТАО, которые адвокатируют улучшение качества и расширение охвата услугами?

Эта область очень слабо развита, и таких групп очень мало. Одной из острых проблем в нашем регионе является то, что предоставители услуг не прилагают значительных усилий для поощрения участия сообщества. В основном потому, что для этого потребуются дополнительные вложения финансов, времени и усилий. Для этого вам нужны ресурсы и потенциал. Правозащитные организации не могут сделать это в одиночку. Но если вы предоставитель услуг, я считаю, что это можно сделать с помощью обучения лидеров из числа сообщества. Некоторые молодежные организации работают в области психоделиков или каннабиса, но не с маргинализованными сообществами.

Правительства не реализуют надлежащим образом механизмы мониторинга. Чешская Республика имеет своего рода аккредитацию по критериям качества для программ профилактики наркомании, но не для программ снижения вреда. Я не вижу каких-либо значительных усилий по мониторингу и оценке этих программ.

Как ты думаешь, почему для этих программ нет работающих механизмов мониторинга? Это было бы логично, в ситуации государственного финансирования.

У стран разные протоколы. Но, опять же, для их реализации нужны деньги. В первую очередь правительства должны признать, что они также несут ответственность за обеспечение выполнения этих программ в соответствии со стандартами качества. Профессиональные руководящие принципы в Венгрии предусматривают, что в каждой программе снижения вреда должны быть задействованы, по крайней мере, два сотрудника с неполной занятостью и один специалист. Есть стандарты профессионального образования этих людей. Но недостаточно выплачивать им зарплату лишь из средств, выделяемых государством на эти программы. Получается противоречие: в профессиональных руководящих принципах говорится, что вам нужно иметь то и это, но ресурсов нет. Когда правительства не выделяют достаточный бюджет для этих услуг, они не обращают внимания на оценку качества, потому что знают, что невозможно достичь стандартов с имеющимися ресурсами. Программы снижения вреда будут счастливы, если они смогут обеспечить базовую зарплату для персонала и безопасную утилизацию игл, что требует больших денег. У них нет денег на дополнительные услуги, такие как услуги психологов или гинекологов. Это проблема ресурсов.

Можешь поподробнее рассказать о новых психоактивных веществах и стимуляторах амфетаминового ряда?

Основным стимулятором в наших регионах по-прежнему остается амфетамин. Но новые  стимуляторы также появляются, особенно в Польше, Венгрии, Румынии. В Словакии и Чехии преобладает первитин (метамфетамин). В Венгрии большинство потребителей инъекционных наркотиков употребляют новые стимуляторы типа катинонов. Тенденция к употреблению синтетических каннабиноидов прослеживается во многих странах: в тюрьмах, среди бездомных или ромского населения. Большинство маргинализированных групп массово обращаются к синтетическим каннабиноидам, потому что они дешевы, легкодоступны и просто «вырубают» вас: вы не чувствуете боли и страданий повседневной жизни. Это «идеальный» наркотик для бедных. Эти новые синтетические стимуляторы и каннабиноиды рассматриваются отдельно, а не в одной группе.

А как насчет профилактики передозировки и доступа к налоксону?

В большинстве стран налоксон нельзя взять домой или распространять из-за протоколов, позволяющих назначать и применять его только профессиональному врачу. Он доступен только в отделениях неотложной помощи, а назальный налоксон полностью отсутствует. Я не вижу реальных усилий по внедрению налоксона, может быть, только в Прибалтике, в Эстонии, но не в других странах. Когда около десяти лет назад у нас был героиновый кризис, предоставители услуг адвокатировали налоксон, но больше этого не делают. Я не думаю, что этот вопрос является частью каких-либо адвокационных усилий.

Что происходит с употреблением наркотиков и снижением вреда в тюрьмах? Есть ли новые исследования по этим вопросам?

Вопрос о тюрьмах по-прежнему остается белым пятном в большинстве стран. В венгерских тюрьмах нет ПТАО. Но даже в тех странах, где такие программы есть, доступ к ним очень ограничен. Обмен игл и шприцев полностью отсутствует. Большинство тюрем вообще не занимаются проблемами наркотиков, иногда предоставляют некоторые консультации, Анонимные Наркоманы или что-то в этом роде. Заключенные все чаще употребляют новые психоактивные вещества, потому что их намного легче незаметно пронести и намного сложнее проверить. В венгерских тюрьмах заключенным запретили получать открытки, потому что было много случаев, когда они были пропитаны наркотиками. Письма  заключенным сейчас ксерокопируют. Отправка табака также не разрешена, потому что сигареты часто содержали каннабиноиды. Я считаю, что проблема синтетических каннабиноидов – самая большая проблема в тюрьмах, где среди заключенных широко распространено употребление новых психоактивных веществ. Количество людей, попавших в тюрьму из-за употребления наркотиков, в нашем регионе не очень велико, но законы очень строгие, приговоры непропорционально суровы, а альтернативы лишению свободы недостаточно разработаны и недостаточно используются, даже если они предусмотрены в законах.

Существует ли проблема с юридической помощью для людей, употребляющих наркотики и взаимодействующих с правоохранительными органами?

В некоторых странах, например в Польше, это проблема подготовки правоохранительных органов. Правовая база для альтернативных наказаний существует, но судьи и прокуроры ею не пользуются. Я знаю, что Польская сеть по наркополитике прилагает усилия для обучения судей и прокуроров. В Венгрии закон позволяет людям выбрать полгода в амбулаторной программе в случае нарушений связанных с небольшими количествами наркотика. Около 90 процентов людей, которых направляют в эту программу, эпизодически употребляют каннабис и не нуждаются ни в каком лечении. Даже если существует одна из этих альтернатив, нет реальных фильтров, как в Португалии, когда на лечение направляют только если речь идет о проблемных случаях.  Нет нужды лечить тех, кому это не нужно.

Мой последний вопрос касается лечения гепатита С, ВИЧ и туберкулеза. Какие здесь есть проблемы?

После вспышки ВИЧ в Румынии новых вспышек в регионе не наблюдалось. Уровень тестирования и консультирования по-прежнему очень низкий, особенно в некоторых странах, таких как Венгрия. Даже если у людей положительный результат теста, как обеспечить, чтобы они направились на лечение? Благодаря новому лечению гепатита С есть финансирование от крупных фармацевтических компаний, что является положительным моментом. В Словакии они дали некоторые средства организациям по снижению вреда, чтобы помочь потребителям наркотиков пройти курс лечения гепатита С. Позже это случилось и в Венгрии. Самая большая проблема – этим людям трудно получить лечение в тех странах, где нет снижения вреда или его охват ограничен, таких как Венгрия или страны Балканского региона. Интересно, сколько людей, инфицированных гепатитом С пять или шесть лет назад, разовьют цирроз печени или даже напрасно погибнут, в то время как их можно было спасти? Это ужасающе, на мой взгляд.

Как показать снижение вреда на музыкальном фестивале

Снижение вреда на музыкальных фестивалях – практика не новая для Европы. Но в нашем регионе мы только учимся тому, как это лучше организовать на практике в условиях сильной криминализации хранения и распространения наркотиков. В этом году на одном из небольших фестивалей в Литве наша команда подключилась к данной инициативе и теперь мы готовы поделиться несколькими впечатлениями. “Скажи знаю” вместо “скажи нет” наркотикам был наш лозунг во время фестиваля YAGA, который проходил 6-10 августа в Литве.

Участники фестиваля, не зависимо от того, употребляют ли они психоактивные вещества или нет, очень заинтересованы в любой информации о том, как можно обезопасить себя и других в различных ситуациях, связанных с потреблением и разными сексуальными практиками.  Что нам нужно знать, чтобы снизить риск или вред от употребления психоактивных веществ?
– Нужно знать, что вы употребляете. С легальными веществами качество продукта проверено и лицензировано государством. Применительно к запрещенным веществам нельзя верить словам торговцев наркотиками. Проверка на наркотики – ключевой подход к снижению вреда. Идеально было бы делать анализ содержания различных веществ в препарате, но пока такое тестирование наркотиков доступно всего в паре стран Европы.В условиях фестиваля есть возможность проводить реагентные тесты, когда человек может определить самостоятельно, есть ли заявленное продавцом вещество в таблетке или порошке, некоторые тесты дают возможность определить также чистоту вещества. Взяв несколько тестов, человек сможет узнать, есть ли в полученной таблетке какие-то другие вещества.
– Знать риски для здоровья и последствия использования психоактивных веществ при употреблении разными способами, а также знать меры снижения вреда для предотвращения рисков для здоровья. Команда ЕАСВ на выставке инструментов снижения показывала, какие предметы могут помочь сделать употребление менее вредным для здоровья в случае курения, орального, инъекционного или ректального потребления.
– Знать способы предотвращения передозировки или безопасности жизни человека в случае передозировки также вызывали много вопросов. И если c препаратами опиатов рекомендуется пользоваться налоксоном, то в случае стимуляторов таких простых средств профилактики передозировок нет.

По нашему опыту, для успешной организации снижения вреда важно договориться с организаторами фестиваля, местной властью, полицией и с медицинскими службами заранее про все действия по снижению вреда. Любой разговор о наркотиках, помощь равных консультантов или семинар на тему наркотиков поначалу организаторов пугает, как будто сам такой разговор является пропагандой употребления.

Литве уже несколько лет на самых массовых музыкальных фестивалях работает проект Be safe lab, реализуемый совместно с Отделом по контролю за наркотическими средствами, табачными и алкогольными изделиями и Коалицией «Могу жить». Благодаря этому проекту у участников фестивалей есть доступ к информации о вреде разных веществ, особенно в случае их смешивания, а также есть возможность получить профессиональную медицинскую (психологическую и наркологическую) помощь в случае возникновения проблем. Именно благодаря таким партнёрам, нам было достаточно просто согласовать нашу работу на фестивале.

Информация о безопасном сочетании наркотиков, средства снижения вреда при разных способах употребления, снижения риска передозировки и помощь при неприятных последствиях употребления (то, что называется bad trip, когда проявляются психозы, параноидальные состояния и тому подобное) – то, что для участников фестиваля было самым востребованным. Было важно, что прямо на фестивале доступна круглосуточная профессиональная помощь и поддержка в случае возникновения проблем, связанных с применением этого препарата. Наши партнеры из Деметры во время фестиваля предоставляли возможность протестироваться на ВИЧ быстрыми тестами, а также получить бесплатную консультацию по безопасному сексу и получить презервативы и лубриканты. 

Много внимания привлекла выставка средств “Инструменты снижения вреда”, организованная ЕАСВ. На стенде были продемонстрированы различные примеры с кратким объяснением – для какого способа потребления наркотика предназначены какие предметы и какой вред для здоровья они могут предотвратить. Были представлены различные инструменты для употребления наркотиков: наборы для курения, назального употребления, инструменты для ректального и перорального употребления наркотиков, инъекционное оборудование, реагенты для проверки веществ. Большинство из экспонатов небольшой выставки – это раздаточные материалы, доступные для клиентов разных проектов снижения вреда в странах Европы.

В общей сложности было представлено около 15-20 различных инструментов, начиная от традиционных игл и шприцев, презервативов и смазки для безопасного секса и заканчивая средствами предотвращающими передозировку, например назальный налоксон. В течение  нескольких часов в день один из волонтеров ЕАСВ проводил инструктаж участников фестиваля по представленным на стенде материалам, а также дополнительно разъяснял о подходах и инструментах снижения вреда, используемых во всем мире и в Литве.

Идея с выставкой по снижению вреда сработала на отлично, многие люди приходили к стенду, слушали "лектора", задавали вопросы, брали тесты на реагенты и желатиновые капсулы. Люди говорили, что чувствуют себя " просвещенными" и что этот проект очень полезен и важен. Наши коллеги из НПО "Деметра» и команды Be safe lab также многому научились и предложили повторить эту выставку на будущих мероприятиях
Мария Плотко
Старший специалист ЕАСВ, одна из авторок выставки

Важной инициативой стало распространение реагентных тестов для тех, кто хотел проверить психоактивные вещества. Эта акция была важна с точки зрения местного подхода к снижению вреда, поскольку в Литве проверка наркотиков на месте запрещена (криминализирована).

В этом году команда ЕАСВ организовала во время фестиваля семинар “Секс, наркотики и снижение вреда”, а также подготовили выставку средств снижения вреда. Мы приглашали участников фестиваля узнать больше о снижении вреда и безопасном использовании психоактивных веществ, о безопасности в «химсексе».

Несмотря на поздний час, довольно большая группа людей пришла на семинар "Секс, наркотики и снижение вреда", была проблема с громкой музыкой и отсутствием света, но люди все равно остались, на удивление задавали много вопросов о налоксоне
Мария Плотко
Старший специалист ЕАСВ, одна из авторок выставки

Снижение вреда во время музыкальных фестивалей и событий, внедрение инструментов снижения вреда для неинъекционного потребления в практику программ снижения вреда, внедрение в странах ЦВЕЦА тестирования веществ – все эти задачи перед ЕАСВ стоят и в адвокации. Опираясь на практический опыт консультирования во время фестиваля команда будет действовать более эффективно.

Для команды ЕАСВ и для меня лично было приятно услышать от молодежи из разных стран мира, Литвы, Польши, Латвии, Эстонии, Финляндии, что наша выставка инструментов снижения вреда была полезна. Многие, глядя на простые инструменты сразу обсуждали, как и где можно купить желатиновые капсулы или тесты на вещество. Для каждого, с кем мы говорили, свое здоровье и безопасность очень важны, а программы снижения вреда – это возможность знать и понимать о своем здоровье больше. Иногда становилось жаль, что у общественных организаций по снижению вреда в регионе Евразии очень редко когда есть весь арсенал необходимых средств для помощи людям, употребляющим наркотики. Иногда, кроме простого шприца, презерватива и информационного материала про ВИЧ вообще ничего нет. Но тема качества и набора услуг снижения вреда в нашем регионе – это точно тема значительно шире, чем наш выезд на один музыкальный фестиваль с выставкой и семинаром
Ганна Довбах
Лидерка команды ЕАСВ

Почему мы говорим о пропаганде снижения вреда в контексте борьбы с ВИЧ?

Анна Довбах, ЕАСВ

AIDS2020

Название сессии: Где затерялись наши голоса? ВИЧ адвокация в шумном окружении

Зачем нам нужна адвокация декриминализации и снижения вреда в Евразии для эффективного противодействия ВИЧ? Continue reading “Почему мы говорим о пропаганде снижения вреда в контексте борьбы с ВИЧ?”

«Поддержка, а не наказание»: ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ НА ГОРИЗОНТАХ НАРКОПОЛИТИКИ?

Автор: Элиза Курцевич

В 2017 г. законодатели Литвы решили, что законы, связанные с хранением психоактивных веществ, необходимо ужесточить. И, сделав такой шаг, они превратили «войну против наркотиков» в «войну против людей». Почему это стало войной против населения страны?

Continue reading “«Поддержка, а не наказание»: ЧТО ИЗМЕНИЛОСЬ НА ГОРИЗОНТАХ НАРКОПОЛИТИКИ?”

Когда срочно нужен танк, чтобы… метадон в больницы возить

Автор блога: Оля Беляева, Специалист по адвокации ЕАСВ

Срочно нужен танк. Можно б\у.  Танк нужен, чтобы метадон в больницы возить в Казахстане.  Наркоконтроль требует военизированную охрану при транспортировке лекарства, но государство средств на охрану выделять не собирается и вопрос за 10 лет так и не решился.

Continue reading “Когда срочно нужен танк, чтобы… метадон в больницы возить”

Волшебный браслет

Удары в дверь гостиничного номера и крик: “Она умирает!!” застали меня в ванной. Только пять минут назад зашла в номер, скинула обувь, верхнюю одежду и … вылетела, не теряя ни секунды с налоксоном.

Он теперь всегда со мной, с той памятной встречи в Шотландии.  

Глазго. Июль, 2018 год. Мой 45 день рождения. «Ты знаешь, что у нас серьёзная проблема с передозировками?» – почти первые слова, которые прозвучали от Стивена, друга и соратника с Европейской сети людей, употребляющих наркотики. Я кивнула, и мысль будничная проскочила: «У нас, в Вильнюсе, в страшные месяцы до 12 человек находили мёртвыми. Под видом героина людям продают смесь морфина, метадона и добавляют фентанил».   

А Стивен, глядя на меня внимательно, продолжил: «Здорово, что страна предложила людям ОЗТ (метадон, бупренорфин), но все знают, ЕЩЕ БОЛЬШЕ должно быть сделано. Людям нужен простой доступ и правильно рассчитанные дозы. В сентябре 2019 года начнется небольшая программа «Терапия с помощью героина». И случиcь так, что будет развиваться, со временем изменит множество жизней к лучшему. Она спасет их.» – Стивен держал в руке продолговатую, узкую, жёлтую коробочку. «Готова взять с собой?»  Я узнала ее: когда-то на конференции показывали, удобная, стильная, внутри налоксон. «Конечно!» – сказала я, и взяла коробочку. «Тогда надевай браслет на руку. Люди будут знать, что у тебя есть налоксон, если вдруг тебя найду в состоянии передозировки. Тебе смогут помочь, и ты сможешь помочь».  Стивен смотрел на меня внимательно, долго вглядываясь в моё решение: действительного ли готова?

Я надела браслет, нашла место для налоксона в набедренной сумке, где уже были кошелёк, телефон, чётки, и спокойно работала три дня на встречах по реагированию на передозировки.

 Одна из встреч была по теме 48 часов после тюрьмы, во время которой дискутировали с экспертами от команды теоретиков, что надо делать сначала: инъекции налоксона и потом качать или сразу качать, а потом налоксон? Логика мне подсказывала, что надо сначала уколоть налоксон и он поможет уже качать. «Вопрос жизни, дабы удостовериться в правильности ответа. Буду в Украине, надо к Василию Васильевичу ехать, он врач реанимации в Днепре. Меня спасал не раз, верю ему. Точно скажет, как правильно. И научит.» – Подумала я, собираясь в штаб ЕАСВ, в Вильнюсе.

Вокзал. Подарок Стивена и Николь на день рождение – шотландский шарф в красно-зелёную клетку, согревал плечи. Слушая звуки сердец друг друга, обнялись возле вагона.  Устроившись в кресле с книгой, словила себя на том, что мой взгляд постоянно останавливался на жёлтом браслете.  Стук колёс поезда и мерное покачивание в тишине вежливых соседей – хорошая возможность подумать о том, почему же так случилось: 30 лет употребления опиатов, а осознанно налоксон как часть основных вещей, которые всегда с собой, появился только три дня назад.

Почему так? При ежедневном употреблении опиатов, правильно приготовленных с хорошим качеством исходного материала, передозировки в нашей компании случались редко. Обычно после принудительных «лечений». Года с 2005, реакция на передозировку в Днепре (Украина) слышна такая: «Повезло». Конечно, в машине, в мобильной амбулатории и у аутричеров с 2003 года всегда был налоксон в ампулах. Но вот так, с браслетом, на котором ясно написано «У меня с собой налоксон» –  впервые в моей жизни. Мы всегда старались не брать ампулы с налоксоном с собой, чтобы полиция из-за него не начала свои схемы раскачивать: «Ага, налоксон, значит, наркоманка!». И дальше, по сценарию: обезжирить и отпустить до времени. Или перевернуть жизнь человека и семьи, запустив под каток показателей «раскрываемости преступлений». Незаметно, ненавязчиво браслет начал повышать мою осознанность о передозировках.  Он стал частью меня, снимаю его только во время практики айкидо. Остальное время браслет на руке и значит, налоксон – в сумке, а сумка на поясе.

 Именно подход «налоксон под руками всегда» тогда в гостинице спас жизнь: бегом три этажа, через 40 секунд с момента ударов в дверь моего номера, налоксон уже работал в организме человека и помог нам сохранить живой родную душу. Мы качали, дышали, обливали и командой два человека + налоксон = откачали. Помолились за Стивена и Николь. Осознала: у меня нет ясных навыков откачивания, практических, которые на автомате работают. А надпись на браслете «Есть налоксон с собой» обязывает 100% знать, что надо делать. И у меня остался нерешённым вопрос: что сначала – налоксон или качать? В Днепр я ехала ещё не скоро, а вопрос актуальней не придумаешь. Пригласили в офис ЕАСВ практика врача – реанимации, поделиться опытом и научить, как правильно действовать.

«После смерти узкий зрачок может быть только у людей, которые умерли от передозировки опиатами. Может ещё при мозговых кровоизлияниях, но там один зрачок стягивается, а другой остаётся широкий.» – Рассказывает врач реанимации Вильнюса. Вот так оказывается просто собрать данные, чтобы увидеть, сколько реально людей умирает от передозировки опиатами, кто эти люди, их родные и что надо срочно делать. А делать надо вот что:

Первое действие – 70% людей умирает от невозможности дышать. В бессознательном состоянии корень языка опускается, и закрывает дыхательные пути.  Что надо сделать: руку на лоб, немного откинуть голову и опустить челюсть. Часто сразу слышен глубокий вдох.  Есть три точки определить дыхательные пути: глаз, ухо рядом со ртом и смотреть на грудную клетку. Глазом всегда почувствуете движение воздуха, ухом – услышать и по грудной клетке можно увидеть. Человек вдыхает 14-16 раз в минуту. Ждём 10-15 секунд – услышали – захрипел, почувствовали или увидели движение грудной клетки.

Второе – надуть лёгкие кислородом. «Если ампутированную руку или палец пришивают через три часа, то клетка мозга, не получив в течение 4-х минут кислород, умирает необратимо». Мы вдыхаем 21 % кислорода, выдыхаем – 17%. Поэтому сразу: зажимаем нос и вдыхаем человеку два спокойных выдоха. Этого кислорода достаточно, чтобы сохранить жизнь мозга и у нас есть 4 минуты для инъекции налоксона и искусственного дыхания.

Третье – уколоть налоксон внутримышечно.

Четвёртое – искусственное дыхание 30 нажатий и полных отпусков, по 4-6 сантиметров глубиной и дышим. Практическое занятие от доктора реанимации.

…Лето 2019 года. «Спасибо, Стивен. Девчонки-наркофеминистки и твой налоксон спас жизнь моей подруге. И браслет оказался волшебным. Сработал на осознание необходимости наработать навыки помощи при различных вариантах передозировки» – мы обнялись тепло, длинно, встретившись на Международной конференции снижения вреда в Порто. 

Ещё я поняла, что осознанность – это личная ответственность в действии. Не могут люди в наших странах безопасно носить налоксон, проблемы могут быть от полиции. В этих условиях талантливые Сергей Бессонов и Дима Швец придумали как самим мастерить коробочки и паковать наборы, удобные для бардачка в машине, или дома хранить. Есть даже «акцизная лента», чтобы запечатанным держать коробочку до экстренного случая. Делают для людей, с душой и пониманием: стильные, удобные по размеру, и в руках приятно держать. Коробочки, делают в социальном общежитии в Общественном Фонде «Ранар», в Кыргызстане.

Переданная из рук в руки в Шотландии жёлтая коробочка уже обновила запас налоксона и пополняется другими полезными средствами. Последнее приобретение, подруга положила таблеточки, которые помогают в случае передозировки МДМА.  И в центре – шприц с налоксоном. 

И если вдруг нужна помощь, я готова.

«90% удачных реанимаций – это когда кто-то что-то делал.» – Доктор скорой помощи.

 30-31 Августа 2019.

Кестутис Буткус: “Самым важным для меня является не решение литовского суда или Европейского суда по правам человека, а то, что после моего дела был принят закон о предоставлении ОЗТ в местах лишения свободы Литвы. Вот это настоящая победа. Наш общий “адвокационный локомотив”.

ЕАСВ представляет цикл бесед с людьми, чьи имена и роль в снижении вреда хорошо известны в регионе Центральной и Восточной Европы и Центральной Азии, и за его пределами. Они будут делиться с нами самым ценным – своим опытом, мыслями, воспоминаниями.

Кестутис Буткус — известный активист, один из первых от сообщества людей, употребляющих наркотики в Литве. 8 лет тому назад его право на здоровье было нарушено при отказе предоставить доступ к опиоидной заместительной терапии (ОЗТ) в исправительном учреждении (на тот момент, Литва оставалось одной из немногих стран ЕС, где ОЗТ была недоступна для заключенных). Кестутис выбрал путь борьбы против системы и скорее, не благодаря, а вопреки, стал одним из немногих (увы), кому удалось повлиять на букву закона. С 2018 года, опиоидная заместительная терапия была внедрена по закону в тюрьмах Литвы, но надо помнить – это только начало долгого пути*

– При каких обстоятельствах тебя задержала полиция в 2011 году?

– Восемь лет назад меня случайно “приняли” – в машине нашли пару грамм марихуаны. На тот момент  у меня было несколько непогашенных штрафов и судья решила дать сорок пять суток ареста, чтобы я на полную осознал свое преступление. “Пусть полежит и подумает”, – сказала она. На суде я упомянул о метадоновой программе, т.к. на тот момент уже десять лет беспрерывно был на заместительной терапии. Реакция судьи была: “Это не наша компетенция”.

– Сильно. Ты был согласен с таким решением властей?

– Я подал апелляцию, но готовил ее человек без юридической лицензии (ранее можно было и без нее) и меня объявили в розыск. Я ничего об этом не знал. И в один день, когда пришел за паспортом в миграционную службу, меня сначала закрыли в комнате, потом приехал конвой и увез. Сначала в КПЗ, потом в Лукишки (тюрьма в Вильнюсе – прим. ЕАСВ). Все это время мне никто ничего толком не объяснял. Я начал писать письма – за что? Ответа не было. Только потом я выяснил, что это те самые сорок пять суток ареста. А апелляцию мою никто не читал, даже не приняли к рассмотрению. Решение суда пришло в действие, а значит, я должен быть в тюрьме.

В первый день заключения был обход врачей, и я спросил о наличии метадона. Врач, по фамилии Менделевич, сказал: “Вам будет очень трудно – программы у нас здесь нет. Я могу вас только перевести в тюремную больницу, но там все то же самое, разве что камера просторнее и курить запрещено. А метадон все равно не получите, могу назначить только “тараканов”.

– Что это?

– “Тараканами” мы называем легкие психотропные вещества. Их выписывают всем поголовно, чтобы люди могли выдержать тюремное заключение, но к заместительной терапии они никакого отношения не имеют. Я начал писать обращения, просьбы, но ни на одну не откликнулись.

– Хорошо помнишь условия заключения?

– Лукишки – старинная тюрьма, строилась еще в XIX веке. В то время она считалась в Российской империи (на тот момент Литва была частью империи – прим. ЕАСВ) одной из самых прогрессивных, а сейчас ни одному стандарту подобных учреждений в Европейском Союзе не отвечает. Камеры маленькие, на четверых, там же стол, умывальник, туалет. Ограничение свободы – сам по себе страшный факт, а в тех условиях просто неописуемо. Первые восемь суток были ужасными. Я не спал, у меня началась клаустрофобия, хотя никогда в жизни не было. В такие моменты спасали только видимый кусочек неба и крыши домов через решетку. Да еще повезло, что в камере нас было только двое, а не четверо (мой сосед, кстати, тоже был из сообщества, но к тому времени уже “переломался”).

– Ты все время своего срока оставался в Лукишках?

– После восьми суток меня перевели в другую тюрьму – Провинишки (80 км от Вильнюса – прим.ЕАСВ). Там я тоже сразу сказал, что на заместительной терапии. Ответ их доктора был: “На счет своей зависимости можете не жаловаться. Это распущенность, а не болезнь.” Я все понял… Сказал: “Ничего не надо. Выпишите только аспирин, чтобы кровь разжижать” (у меня поставлен клапан). Выдали, и снова прописали “тараканы”. Здесь меня на четырнадцать суток оставили в одноместной камере. Один на один, с приступами бессонницы…

– Кто-то знал, что ты находишься в тюрьме, без метадона? К тебе пускали посетителей?

– В Провинишках ко мне впервые пустили адвоката – бывшая жена связалась с Эмилисом Субатой (Д-р Эмилис Субата, директор Вильнюсского центра болезней зависимости – прим.ЕАСВ), а он с Коалицией “Могу жить” (Galyu gyventi), членом которой я был. Им и удалось нанять защиту. Тогда мы подумали, вдруг этот случай сможет стать локомотивом для продвижения ОЗТ в тюрьмах Литвы. Поскольку на тот момент, уже более десяти лет гражданское общество вело безуспешный диалог об этом с тюремным департаментом Министерства юстиции.

– Какие были действия адвоката?

– Он подготовил прошение руководству тюрьмы на предмет выдачи мне метадона и предоставить ответ в письменной форме. В результате, ко мне пришел… психиатр! (Интересно, что только тогда я узнал, что оказывается, в тюрьме есть и такой человек). Начал объясняться. Я попросил: “Не говорите, предоставьте письмо”. Вот именно оно и стало “катализатором” всего процесса. Когда меня выпустили спустя сорок пять суток, правозащитники Коалиции посмотрели этот ответ и засвидетельствовали, что он может служить поводом передачи дела в суд, и что у нас есть шанс добиться изменений в системе в целом. Но что касается моего состояния… Выйдя из заключения, я не мог вернуться в программу еще год. Думал, что “переломался” и выдержу, но ошибся. Часто уезжал из города к друзьям, в лес – не хотел, чтобы дочка (она тогда была еще подростком) видела, что с папой происходит.

– Когда удалось стабилизироваться?

– Только через год вернулся в программу. Тут и начался мой судовой “марафон”. Сначала был апилинковый (местный) суд – мне отказали. Мы пошли в окружной, потом в Апелляционный – аналогично. Спустя шесть лет мы дошли до Верховного суда.

– И какое было решение?

– Аналогичное предыдущим инстанциям. Поэтому, мы с адвокатами написали в Страсбург, в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). Суд изучил вопрос, присвоил ему номер и принял дело на рассмотрение. Надо отметить, что ЕСПЧ работает таким образом: там две Палаты. Первая рассматривает, все ли возможности на национальном уровне исчерпаны (было озвучено, что в нашем случае – да). И если так, передает дело второй. И вот как только это произошло, буквально сразу “проснулось” Литовское государство – и представители Министерства юстиции, и руководство двух тюрем, в которых я был, и Министерство здравоохранения. Спустя шесть лет, Минздрав “вспомнил”, что оказывается, у них есть комиссия по восстановлению ущерба, в которую нужно обратиться не позже чем спустя две недели с момента случившегося инцидента. А я этого не сделал. И апеллируя к этому факту, подал обращение в Верховный суд Литвы на повторное рассмотрение дела. Это застопорило весь процесс.

ЕСПЧ написал моим адвокатам, с вопросом, что происходит. Юристы сообщили, что Минздрав обратился в суд. Обнаружив это, Страсбург приостановил дело до прояснения ситуации.

– Сплошные “круги ада”…

– Прошел еще один год. В 2018, Верховный суд признал, что я являюсь пострадавшей стороной. Нанесенный мне ущерб оценили… в триста евро, немного юристам и плюс сатисфакция – признание судом моей правоты. Мы обжаловали эти триста – суд добавил еще тысячу и чуть больше тысячи моей защите. Но поговорив с адвокатами, я принял решение не останавливаться на этом, а подавать в Страсбург на апелляцию по ряду других нарушений – условия содержания, нормы гигиены, квадратура камеры. На Западе такое отношение приравнивается к пыткам.

Прошлым летом Страсбург принял на рассмотрение мое дело. Ссылаясь на международную практику, адвокаты запросили тридцать пять тысяч евро компенсации. И я сразу хочу добавить – это далеко не большая сумма. Есть подобные дела из Польши, Англии, где компенсация составила около ста тысяч и более.

– Если твое дело будет одобрено ЕСПЧ, на кого накладываются обязательства по выплате компенсации?

– На государство. Если точнее – Минюст. Впрочем, самым важным для меня является не решение литовского суда или ЕСПЧ, а то, что после моего дела был принят закон о предоставлении ОЗТ в местах лишения свободы Литвы. Вот это настоящая победа. Наш общий “адвокационный локомотив”.

– То есть отныне, если человек попал в тюрьму и ему нужен метадон, получит его?

– Тюрьма, следственный изолятор, изолятор временного содержания – везде. Закон касается каждого, кто закрыт на двое и больше суток. Правда, и тут не обошлось без “нюансов”. Метадон могут получать лишь те, кто уже находится в программе заместительной терапии. Но этот вопрос мы тоже не оставим на произвол – сообщество “поджимает” тюремный департамент письмами о внесении правок в закон и надеюсь, нас услышат.

– Как думаешь, почему для тюремного департамента поиск ответа на вопрос по доступу к жизненно важному препарату в местах заключения занял годы? При этом, сломав сотни судеб – тех, кто не решился идти против системы. Деньги?

– У департамента есть отдел по здравоохранению. Так вот им казалось, что введения ОЗТ в тюрьмах – это очень сложный, затратный процесс. Звучали доводы, что нужны многомиллионные средства для реализации проекта. Или, помню, еще один аргумент – где хранить метадон в тюрьме, ведь нужны особые условия? Да где, если не там! Помпу с метадоном поставить и комнату выделить – элементарно! И ни о каких больших деньгах для реализации программы речь не идет. Хотя, кто знает, может, хотели выбить дополнительные финансы из министерства юстиции… Они же как республика в республике – вроде и подвластны ему, а в то же время и независимы. У них даже своя особая внутренняя система, чины, погоны.

– Получается, верхушка айсберга видна на десять процентов, но есть ряд барьеров под водой. И они занимают остальные девяносто.

– Я приведу еще один пример. В Алитусе (город в Литве – прим.ЕАСВ) открыли так называемую реабилитацию для наркозависимых. Специально достроили корпус, поставили новую мебель. Угадай, кто там находится? Туда перебралась вся верхушка заключенных, которая вообще не имеет отношения к поставленным целям этой реабилитации. Дальше – больше. Несколько лет оттуда шла продажа наркотиков. Думаешь, руководство тюрьмы этого не знало? Ведь ни для кого не секрет, в местах заключения они есть, при этом цена бешенная. И как такое количество может попадать в подобные учреждения, если не без помощи сотрудников?

Введение метадоновой программы сильно ударило по платежеспособной “клиентуре”. Поэтому, мой ответ о причине такой катастрофической задержки в реализации ОЗТ в тюрьмах звучит просто – “не выгодно”. И я счастлив, что мое дело смогло сдвинуть эту ситуацию с мертвой точки.

* – по данным отчета Европейского комитета по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания (ЕКПП) за 2018 год: “…в Алитусской, Мариямпольской и Правенишкской тюрьмах Литвы ОЗТ все еще не была. Поддерживающее лечение метадоном предоставлялось для лиц, находящихся под стражей в полиции, но прекращено после их перевода в тюрьму. Кроме того, ничего нет с точки зрения снижения вреда, например, обмен шприцев и игл, распространение презервативов и т. д.” https://rm.coe.int/168095212